Физрук по понятиям - Евгений Анатольевич Попов

— В обезьяннике, значит, — я вздохнул. — Ладно. Привыкать не привыкать… то есть, в первый раз.

Опер нажал кнопку вызова, и через минуту в комнату вошёл конвоир. Меня подняли и повели по коридору, мимо стендов с фотографиями сотрудников и плакатами.

В КПЗ было темно и сыро. Узкая камера на двоих, но вторая койка пустовала. Я сел на жёсткие нары, упёр локти в колени и обхватил голову руками. Дверь за спиной лязгнула, запираясь.

— Дебил, — сказал я вслух. — Вот дебил. Думал, по понятиям всё будет. По-пацански. А вышла подстава.

Я уставился в стену. Серый бетон, исчерканный надписями: «Коля был здесь», «Жизнь — боль», «Позвони маме». В углу — ржавая раковина с капающим краном. Под потолком — узкое окошко, забранное решёткой. Точно такая же камера, как в восемьдесят девятом, когда меня повязали после разборки с Додиком. Только теперь я не молодой пацан с кастетом, а физрук-алкоголик с больным сердцем и чужим телом.

Я закрыл глаза и снова провалился в воспоминания. Три точки. Девяностые. Долговязый зам Додика. Метка на руке. И вот теперь — та же метка, только на пакетиках. Тридцать семь лет прошло, а они никуда не делись. Сменили вывеску, но суть та же.

— Ничего, — сказал я в пустоту. — Ничего, Серёга. Ты и не из таких передряг вылезал. Это ещё не конец.

Но внутри холодело. Потому что сейчас у меня не было ни Лёхи, ни братвы, ни денег. Только больное колено, злой опер в соседнем кабинете и Крот, который продал меня с потрохами.

Я лёг на нары, подложил под голову сложенную ветровку и уставился в серый потолок. Мысли крутились медленно, как старая пластинка. Завтра что-нибудь придумаю. Утро вечера мудренее. А пока — спать. Хотя бы попытаться.

Но сон не шёл. Я лежал и слушал, как капает вода из крана, как где-то за стеной переговариваются дежурные, как гудит вентиляция. И думал. Думал о том, что Шрам сейчас, наверное, празднует победу. Что Косарев, наверное, места себе не находит. Что пацаны завтра придут на тренировку и не увидят меня. Что Сёма спросит: «А где Вениамин Львович?» И никто не сможет ему ответить.

Я сжал кулаки. Ну нет. Я выберусь. Я им всем покажу. И Шраму, и Кроту, и этому оперу с его скептической ухмылкой. Я не для того тридцать два года назад умер под пулями, чтобы теперь сгнить в КПЗ из-за подставы сопливого закладчика.

— Прорвёмся, Лёха, — прошептал я в темноту. — Мы команда. Ты и я. Даже сейчас.

И тут, в тишине камеры, я вдруг услышал далёкий, приглушённый стенами звук. Как будто рядом, в кабинете опера, звонил телефон. И мне показалось — или я правда услышал обрывок фразы: «…Борзов… адвокат… отпустить…»

Я сел на нарах и уставился в дверь. Сердце застучало быстрее. Борзов? Неужели? Неужели Вадим Игоревич всё-таки позвонил своим знакомым из полиции? Или, может, сам приехал?

Я ждал. Минуты тянулись, как часы. Потом в коридоре раздались шаги. Ключ провернулся в замке. Дверь распахнулась, и на пороге, в ярком свете лампы, стоял давешний опер. Вид у него был уже не скептический, а какой-то… растерянный.

— Гражданин Коробков, — сказал он. — Выходите. Обстоятельства изменились. Вас отпускают под подписку о невыезде. А завтра ждём вас для дачи показаний по делу о незаконном обороте наркотиков в городе Нижнеобнинске. В качестве свидетеля.

Я одёрнул куртку, сунул ноги в кроссовки и вышел в коридор. Сердце колотилось, но уже не от страха — от злости и азарта. Крот. Шрам. Теперь у меня к ним должок. И я этот должок выбью. По полной программе.

У выхода из отделения меня ждал Косарев. Он стоял, прислонившись к капоту своей старой «тойоты», и курил. Увидев меня, он отбросил сигарету и шагнул навстречу.

— Вениамин Львович! Живой!

— Живой, — я хлопнул его по плечу. — Спасибо, что не полез, испортил бы себе репутацию. Правильно сделал. А теперь рассказывай: кто меня вытащил?

— Борзов, — коротко ответил Косарев. — Он позвонил мне через пять минут после вашего задержания. Сказал, что его сын ему написал, что вас арестовали. И что он уже поднял все свои связи. Через час приехал его адвокат. Ну и… вы на свободе.

Я усмехнулся. Выходит, Сёма всё видел. Или ему рассказали. И он позвонил отцу. А отец, бизнесмен, который только сегодня хотел меня самого чуть ли не уволить, вытащил меня из КПЗ.

— Мир не без добрых людей, — пробормотал я, залезая в машину Косарева. — Поехали домой, Серёга. Завтра тяжёлый день. И тренировка, и Шрам, и форма, и заявка. Но я уже знаю, с чего начну.

Глава 10

Дома после КПЗ я впервые за долгое время нормально разделся. Черт, уже скоро утро! Скинул ветровку Вениамина, ботинки, джинсы, майку. В ванной щёлкнул выключателем, и под тусклой лампочкой в зеркале отразился всё тот же помятый мужик. Только теперь на скуле багровый синяк от удара об асфальт в парке, на запястьях — красные полосы от наручников, а под глазами — круги, как у енота из старых советских мультиков.

— Ну и рожа, — сказал я в зеркало. — Прям красавец. Первый парень на деревне. Девки, небось, штабелями укладываются.

Из крана пошла холодная вода. Я сунул голову под струю и зашипел от холода, но не отстранился. Холод — это хорошо. Прочищает мозги. В девяностые мы после каждой драки так делали: голову под холодную водицу, потом водочный компресс на синяки, и снова в бой. Только теперь водка была под запретом. Вернее, была, но только для компрессов. Я покосился на бутылку, сиротливо стоявшую на краю ванной.

Я вытерся старым вафельным полотенцем, которое, кажется, ещё помнило 90е, перемотал эластичным бинтом колено, щедро смазав его гелем из аптеки, и проковылял на кухню. Открыл холодильник. Гречка, яйца, сайра. Уныло, но сытно. Я уже хотел было закрывать дверцу, как заметил в углу, за кастрюлей, ещё одну бутылку с этикеткой «Кефир». Я вытащил его, открутил пробку, понюхал. Кефир. Настоящий. Я даже замер. Веня, выходит, не только водку хлестал? Может, иногда и о здоровье думал?

— Ну, спасибо, Веня, — пробормотал я вслух. — За кефир отдельное спасибо, а за всё остальное — разговор особый.