Волкодав 2 - Аристарх Риддер

Через двор, к лесу, по просёлочной дорожке двигалась процессия. Две пары связанных женщин, Риццо с Арисакой замыкающим, Калеб сбоку с воротником, поднятым выше носа. Они уже прошли изгородь и втягивались в перелесок. Двести ярдов, может, двести пятьдесят. Темп связанных — медленный, размеренный, у одной из женщин подгибались колени, и Риццо время от времени её подталкивал стволом в спину. До леса им оставалось минут пять, и потом ещё около двадцати — до того места, где в прошлом году видели медведей.

И тут я услышал, что в доме играет музыка.

Я не сразу понял, откуда. Потом сообразил: из-за двери в дальнем конце холла, чуть приоткрытой, доносился характерный шипящий звук граммофонной иглы и поверх него — оркестровая запись, что-то лёгкое, опереточное, с духовыми. Кабинет. Она у себя в кабинете завела пластинку. Через несколько тактов поверх музыки прорезался её голос: миссис Уинтроп подпевала. Не громко, не в голос, — а так, как подпевают сами себе, когда вокруг никого нет и можно расслабиться. Её муж и её сицилиец в эту минуту вели четырёх связанных женщин на расстрел в её собственный лес, а она напевала под граммофон.

Я смотрел на эту дверь секунды три. Достаточно, чтобы окончательно перестать думать про неё в каких бы то ни было человеческих категориях, и достаточно, чтобы решить, что во всех остальных категориях с ней работать будет проще.

Из внутреннего кармана пальто я достал перчатки — тонкие лайковые, в которых ездил утром, — и натянул на руки. Шейный платок повязал на нижнюю половину лица, узлом на затылке, как повязывали бандиты времён Дикого Запада, налётчики на дилижансы и прочая публика, к которой я в эту минуту, фигурально выражаясь, имел честь принадлежать. Шляпу надвинул на брови. Маскировка, конечно, была так себе, но лучше такая, чем никакая, тем более что миссис Уинтроп моё лицо в кабинете и вблизи интересовало меня сейчас гораздо меньше, чем-то, чтобы её прислуга, если случайно мелькнёт за углом, не могла потом дать полиции внятного описания.

С каминной полки в холле я снял первое, что попалось под тяжёлую руку: бронзовое пресс-папье в виде сидящей собаки, фунта на полтора. Подержал, прикинул вес. Бить такой штукой по голове через волосы — гарантированный нокаут без проломов, если не лупить со всей дури. А лупить со всей дури мне сейчас было не нужно: убивать её не входило в мои планы, по крайней мере на сегодня.

К двери кабинета я подошёл по краю ковровой дорожки. Музыка играла громко — настолько громко, что мои шаги под неё точно не были слышны. Через щель я увидел её спину. Миссис Уинтроп стояла у граммофона, спиной к двери, и что-то на нём подкручивала — то ли регулятор, то ли ручку завода. Шаль с одного плеча сползла, ворот платья был наполовину расстёгнут — видимо, для того, чтобы в одиночестве было удобнее. На шее у неё, на тонкой золотой цепочке, висел небольшой ключ, я его разглядел даже от двери, потому что он покачивался при её движениях и блеснул один раз, когда она повернула голову.

Я толкнул дверь, вошёл за два шага и ударил её бронзовой собакой по затылку — чуть выше основания черепа, наискось, не плашмя. Она охнула короче, чем выдыхают, и осела набок. Я подхватил её под локоть, не дав упасть на граммофон, опустил на пол и проверил пульс на шее. Пульс был. Дыхание тоже. Хорошо.

Дальше я работал быстро. Перетащил её к креслу у камина, усадил, подвязал шторными шнурами руки за спинкой, лодыжки — к ножкам, узлы двойные. Кляп — её собственный платок из рукава, сверху лента от шали. Шею я ощупал ещё раз, для верности; ключ снял через голову, не дёргая цепочку. Маленький, плоский, английского образца, с двумя бородками. Ключ от шкафа, и больше ему быть нечем.

Граммофон продолжал играть. Я не стал его останавливать — наоборот, музыка сейчас работала на меня, и пусть работает, пока я не уйду.

По пути к шкафу я в первый раз посмотрел на кабинет. До этой минуты он был для меня просто помещением, где сидит цель; теперь, в полминуты, я бегло считал, что с этого помещения можно снять.

Над камином — портрет в тяжёлой золочёной раме: пожилой господин в тёмном костюме, с орденской лентой через плечо, в правом нижнем углу подпись John S. Sargent, 1908. Сарджент. Память Роберта Фуллера, у которого за спиной было пусть и незаконченное, но всё-таки университетское образование, тут же выдала мне краткую биографическую справку об авторе картины: американец, главный портретист своей эпохи, писал европейскую и американскую знать на обоих берегах океана, заказать у него работу было примерно так же доступно, как заказать себе личный паровоз. И эта самая личность автора сказала о поместье едва ли не больше, чем все остальные предметы в кабинете, вместе взятые. Потому что для здешних широт Джон Сингер Сарджент — это примерно как Микеланджело для Рима в те годы, когда тот расписывал Сикстинскую капеллу. У этого папаши, значит, портреты пишет Сарджент. Я бы и без других деталей понял, что речь о большом человеке, но другие детали тоже были на местах. На стене у окна, в рамке поскромнее, висела фотография: группа джентльменов в зимних пальто и меховых шапках на фоне портовых пакгаузов и парохода с обледенелой палубой. В центре — генерал в британской офицерской шинели, с моржовыми усами; я узнал лицо по газетным снимкам прошлой жизни — Айронсайд. Слева от него — тот же господин с портрета, постаревший лет на десять, в гражданском пальто с меховым воротником.Каллиграфическая подпись под фотографией: Archangel, March 1919. With General Ironside and the staff of the North Russia Expeditionary Force. — Архангельск, март девятнадцатого, с генералом Айронсайдом и штабом Северорусских экспедиционных сил.

Архангельск, начало года. я в это время уже вовсю умирал госпитале, погрузили на пароход меня уже без сознания и в горячке. А этот господин в меховом воротнике в это же самое время стоял на пирсе в Архангельске, фотографировался с Айронсайдом и, судя по выражению лица, был вполне доволен ходом дел. Мир, к слову, действительно тесен, особенно если заглядывать в него с двух разных концов одновременно.

На полке над письменным столом — переплётные