Великий Кузнец - 3 - Анри Олл

лишь изредка доносилось фырканье или перестук копыт из стойл. Повозка все так же стояла на том же месте в углу. И я увидел его: Сергея. Он сидел на корточках, прислонившись спиной к колесу нашей же повозки, прямо на утрамбованной, холодной земле. Его голова была опущена на грудь, глаза закрыты, но даже в этом положении, в этом кажущемся сне, его поза была не расслабленной, а скорее собранной, как у крупного хищника, прикорнувшего на отдых, но не теряющего бдительности. Его серый мех, обычно пушистый и объёмный, казался примят от утренней сырости, на широких плечах и спине лежала тонкая, серебристая от инея роса. Он спал, или делал вид, но при моём приближении одно ухо дрогнуло и повернулось в мою сторону, хотя глаза он не открыл.

Я подошёл к повозке. Внутри клетки по-прежнему лежал тот же чёрный клубок. Фелид не шевелилась, даже уши, торчащие из меха, не дрогнули. Она делала вид, что спит, и делала это мастерски: дыхание почти не было видно, поза была абсолютно неподвижной, но я почувствовал, как напряглось всё её маленькое тело, как только я приблизился. Девочка уже не спит, она наблюдает, слушает, нюхает, каждым волоском своей шерсти ощущая моё присутствие.

Не говоря ни слова, не пытаясь установить контакт (сейчас это было бы грубой ошибкой), я аккуратно, без резких движений, поставил на пол повозки, прямо у самых прутьев клетки, миску и кружку молока. В миску я положил куриную ножку, от которой тут же потянулся соблазнительный, дымный запах, и кусок хлеба. Забрал старую, пустую и вылизанную до блеска миску, которая стояла всё там же, у прутьев. И не задерживаясь, я повернулся и ушёл, оставив новую пищу и новую тишину. Чувствовал на спине пристальный, невидимый взгляд двух пар глаз: медно-янтарных, полуприкрытых волчьих и, наверное, злато-янтарных, узких и вертикальных кошачьих.

На кухне я отдал старую миску, получив от кухарки, дородной женщины с красными от жара щеками, кивок и невнятное бормотание. Вернувшись в зал, застал начало движения: из комнат стали спускаться другие постояльцы, торговцы, погонщики, их лица были сонными и недовольными ранним подъёмом. А через несколько минут на лестнице появилась и Аня. Она спускалась, уже одетая в свою светло-синюю рубаху, волосы были заплетены в быструю, но аккуратную косу, лицо — свежее, отдохнувшее, глаза ясные. Она зевнула, по-кошачьи потянулась, увидела меня и улыбнулась: лёгкой, немного сонной, но очень тёплой улыбкой.

— Встал рано, — заметила она, подходя к нашему столу. — Беспокоился?

— Привычка, — уклонился я от прямого ответа, но она, кажется, поняла всё и без слов.

Сергей вошёл следом за мной, бесшумно, словно рысь. Он выглядел так, будто не проводил ночь, сидя на холодной земле: движения были плавными, взгляд — острым и ясным, без тени усталости. Он лишь слегка отряхнулся, и капельки заиндевевшей росы с его меха брызнули на пол. Мы сели за столик у окна, и вскоре нам принесли завтрак: густую, дымящуюся пшённую кашу, заправленную маслом, и тарелку нарезанных свежих яблок: зелёных, с кислинкой, пахнущих осенью, а ведь сейчас была середина лета. Ели молча, но не от неловкости, а от усталости и сосредоточенности на предстоящем дне. Каша была простой, но сытной и горячей, согревая изнутри. Яблоки хрустели освежающе.

Мы уже почти доели, когда в дверь трактира робко заглянул знакомый парень: Петька, младший из бригады Прохора. Он был одет в ту же пропыленную, в пятнах глины и извести холщовую робу, лицо его, молодое и угловатое, было возбуждено и серьёзно одновременно. Увидев нас, он робко помахал рукой и направился к нашему столу, смущённо переминаясь с ноги на ногу.

— Доброго утра, — выпалил он, снимая потрёпанную шапчонку и комкая её в руках. — Меня Прохор… то есть, мастер Прохор послал. Сказал, доложить вам. Работу по дому… ну, по жилому дому, значит, мы закончили. Стены, крыша, перекрытия, печь сложена в подвале, лежанка. Осталась внутренняя отделка, частично, ну это быстро, пару-тройку часов. Но само здание — готово. Можно заселяться, как говорится.

Новость прозвучала как гром среди ясного утра, но приятный, долгожданный гром. Аня перестала жевать, её глаза широко раскрылись. Я почувствовал, как внутри что-то ёкнуло: смесь радости, облегчения и новой, чистой тревоги: теперь это было по-настоящему, не на бумаге, а в камне и дереве, наш дом, наше убежище.

— Спасибо, Петька, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Это отличные новости. Тогда мы сегодня быстро соберёмся и на участок: посмотреть, привезти первые вещи и выразить благодарность.

Петька закивал, ещё больше смутившись:

— Могу я… то есть, если вам не сложно, могу и в этот раз с вами доехать до бригады?

Мы переглянулись с Аней. Она кивнула. Сергей, до сих пор молча ковырявший кашу.

— Конечно, — ответил я. — Только дайте нам собраться.

Завтрак был моментально окончен. Мы поднялись в комнату, началась короткая, но энергичная суматоха сборов. Я отнёс ключи хозяину: тот взял их, бросив на нас короткий, ничего не выражающий взгляд, и что-то пробурчал себе под нос. Затем мы отправились в небольшое хранилище при трактире: в ячейку, которую мы арендовали у Олега Толстого (хозяина «Золотого Якоря» и главного шеф-повара по совместительству). Оттуда мы вынесли часть наших сундуков: не самые тяжёлые, но самые нужные для первого обустройства. Сундук с одеждой и постельным бельём, сундук с кухонной утварью, которую Аня купила на рынке (глубокие и плоские тарелки из обожжённой глины с простым коричневым ангобом, грубые, но прочные деревянные кружки, ложки, столовые ножи в кожаных чехлах, полотенца из небелёного льна): пахло деревом, кожей и сушёными травами.

Сергей взял на себя самый тяжёлый груз: сундук с инструментами Степана Громова, тот самый набор для тонкой работы по дереву. Он поднял его без видимого усилия, хотя дубовый сундук, набитый плотницкими орудиями, должен был весить немало. Я и Аня тащили остальное, Петька вызвался помочь и подхватил сундук с кухонной утварью.

Когда мы погрузили всё это в повозку, я не удержался и украдкой бросил взгляд в угол, где стояла клетка и улыбнулся: миска была пуста. Деревянная кружка валялась на боку: тоже пустая. От куриной ножки осталась лишь аккуратная, выглоданная до блеска косточка, а от хлеба несколько крошек. Еда снова была принята и снова без нашего присутствия, в тишине и уединении, пока никто не видит. Серый Коготь, стоявший рядом, тоже заметил это, он ничего не сказал, но уголок его рта, скрытый под короткой