Великий Кузнец - 3 - Анри Олл

жить в нём без самого необходимого было бы крайне неудобно. Я хотел, чтобы Аня сама выбрала то, что ей понравится: стол, стулья, кровати, а Василий, конечно, мог помочь с доставкой. Да и Сергею нужно было своё место. А ещё клетку с её обитательницей следовало перенести поближе к дому, под навес кровли.

Сергей, выслушав мои указания, лишь кивнул. Его мощные руки без видимого усилия подхватили клетку, всё ещё затянутую плотной холщовой тканью. Изнутри донёсся тихий, предупреждающий рык, но волколюд лишь фыркнул в ответ: негромко, указывая лишь на то, что его все-равно таким не напугаешь. Он аккуратно, стараясь не трясти, перенёс её к самой стене нового дома, под свес ещё пахнущей смолой и дёгтем дощатой крыши, и поставил в тени.

— Будь осторожна, — сказал я Ане, когда она уже взбиралась на повозку, взяв в руки вожжи. — Купи то, что нужно в первую очередь: стол, стулья, кровати с матрасами, одеяла, подушки, можно и запасные. Посуду мы уже привезли. И… — я сделал я небольшую паузу, — присмотрись к инструментам для кухни: котлы, сковороды, кастрюлю, что-то простое, но крепкое и надежное.

Аня кивнула, её лицо было сосредоточенным. Она уже освоилась с ролью хозяйки и покупательницы.

— У Василия можно купить большую часть, на остальное есть знакомый мебельщик и другие купцы в квартале Ремесленников, недалеко от рынка: судя по словам нашего друга, он делает добротно и недорого. Думаю, даже вместе с доставкой, если не хватит места в повозке, точно сможем уложиться в пару золотых на всё необходимое и хорошего качества, это с запасом. А за транспортировку внутрь дома и сборку… — она бросила взгляд на бригаду Прохора, которая как раз заканчивала завтракать у своего костра.

— Договорюсь, — кивнул я. — Серебряник за работу: они не откажут.

Сергей, уже сидевший рядом с ней на облучке. Он уже давно учился управлять лошадью, и у него неплохо получалось: врождённая координация и спокойствие помогали (и быть может волчьи корни). Лошадь уже пожившая, но все ещё крепкая кобыла, взятая у односельчанина, мирно жевала траву, не обращая внимания на происходящее.

— Вернёмся к вечеру, — сказала Аня, щёлкнула вожжами, и повозка, скрипя колёсами по утрамбованной земле, тронулась в сторону дороги, ведущей к вратам столицы, Аргониса.

Я остался один на участке: тишина, нарушаемая лишь щебетом птиц в ближайшем лесу, да отдалёнными ударами молотков и голосами рабочих, казалась почти звенящей. Воздух был свеж, пахло сырой землёй, смолой от свежесрубленных брёвен забора и дымом от нашего костра. Я обошёл периметр, дом стоял, как и вчера: крепкий, из сырцового кирпича, под тёмной дощатой крышей, второй этаж был готов. Мастерская, более массивное строение из огнеупорного кирпича, возвышалась чуть поодаль.

Затем я вернулся к нашему жилому дому. Внутри лежал мой походный сундук. Открыв его, я достал чернильницу с плотно притёртой пробкой, гусиное перо, которое сам же и заточил, и несколько листов плотного, слегка желтоватого пергамента. Рядом аккуратно, чтобы не помять, положил черновик Элиаса — ту самую стопку сшитых листов в кожаной обложке, на титульном листе которой красовалось и моё имя.

Я уселся на один из ящиков, поставив чернильницу на другой, служивший столом. Развернул черновик и свой чистый лист. Кристалл, уже давно начинал припекать спину сквозь тонкую холщовую рубаху, так что, хорошо, что я был сейчас внутри прохладного дома, да и клетка снаружи была под навесом в тени. Где-то в лесу прокричала сойка, а я обмакнул перо в чернила и начал писать.

Работа шла медленно. Я не был писателем или учёным в прошлой жизни, однако в университете делал пару около научных работ, статей, лабораторных, курсовых и свою дипломную работу. Мои познания в физике и химии оставались на пусть и хорошем, но школьном уровне, усиленном лишь любопытством к научно-популярным лекциям и видео, и практическим опытом кузнеца и мага-самоучки тут. Но уже это было огромным преимущество над другими, местными жителями и мыслителями. Жаль лишь, что моя память не идеальна и я далеко не все помню.

Вчитываясь я давно понял, что Элиас любил пространные рассуждения, красивые метафоры и отсылки к древним мудрецам. Мне же нужно было чётко и ясно изложить суть, чтобы её понял не только магистр, зарывшийся в свитки, но и заурядный практик: кузнец, алхимик, солдат, пытающийся разжечь костёр в шторм.

Я остановился, перечитал, что написал: звучало сухо, как учебник. Но это была основа, далее нужно было объяснить, почему традиционная магия огня, пытающаяся создать пламя «из ничего» благодаря лишь молитвам, столь неэффективна и опасна.

Здесь я добавил пример из собственного опыта — первую неудачную попытку зажечь опилки одним словом «Вспыхни!» и другие, а также удачные и разницу с теми, когда воспринимал огонь, как комбинацию двух. Также я ввел понятие маны — более точный синоним духа.

Я вспомнил свои тренировки у ручья в Зорени, когда пытался понять, как работает моё «чувство» духа. Это было похоже на попытку напрячь несуществующую мышцу. Но постепенно появлялось понимание. Дух (мана) — это не вода, которую можно перелить из одного сосуда в другой. Это скорее… напряжение, потенциал. Возможность изменить реальность в небольшой точке. И чем точнее ты понимаешь, что именно хочешь изменить, тем меньше энергии требуется.

Элиас в своём черновике много говорил о «Заповедях Агн’Бъйора» из той огромной книги. О равновесии, сохранении энергии, возрастании хаоса. Магия, по его — и теперь отчасти моему — мнению, была именно тем инструментом, который позволял на время и в ограниченном объёме обойти эти заповеди. Не отменить их, а создать локальную аномалию. Как пузырёк воздуха под водой.

Мои метки были таким же пузырьком, но в области свойств материи. Дерево, которое должно гнить и быть мягким, становилось твёрдым и острым. Бронза, которая лишь проводит ману, начинала её накапливать и отдавать. Это было нарушением «естественного порядка» вещей, но нарушением контролируемым, вложенным в форму слова, в рисунок, в намерение. Разумеется, о своем даре я не писал, это были чисто мои рассуждения.

Я углубился в работу, забыв о времени. Перо скрипело по пергаменту, чернила заканчивались, и я подливал их из небольшого пузырька. Я делал пометки на полях черновика Элиаса, предлагая сократить целые абзацы философских размышлений о «божественной искре» и «первородном огне» в пользу более приземлённых аналогий.

Мой собственный трактат, если это можно было так назвать, постепенно обрастал структурой: введение с тезисом, теоретическая часть с объяснением роли воздуха и жара (энергии тепла). Практическая