"Фантастика 2026-84". Компиляция. Книги 1-21 - Агатис Интегра

Глава 9. Ноябрь 1634. Первая сделка

Ноябрь затянул город в промозглое тёмное болото. Дни угасали к четырём часам, и сгущавшиеся сумерки казались самостоятельной, вязкой субстанцией, наполненной запахом горящего торфа из печей, тумана с каналов и вечно сырой одежды.

Неделю назад я завёл себе новый ритуал. После конторы на Кейзерсграхт я шёл в район древней церкви Аудекерк, где её высокий шпиль парил над складами, дешёвыми постоялыми дворами и тавернами без вывесок. Я пробирался через каналы на Сингел, и нырял вглубь узких переулков, названия не имели значения, важен был их сырой полумрак и отсутствие знакомых лиц. Я сворачивал к старому дровяному складу и через узкий мостик выходил к таверне «Дрейфующая бочка». Это место было чуть в стороне от основных трактиров. Я брал кружку крепкого пива и садился у маленького столика в нише, где поленья, сложенные у печи, создавали нечто вроде ширмы. Здесь, за своим пивом, я мог наблюдать, не становясь частью картины.

В тот вечер я наблюдал впечатляющую мизансцену на тему французской солидарности. Они ввалились, сметая с себя дождевую воду, как медведи, вылезшие из проруби. Их было трое. По выговору, рваному и хриплому, с первых же слов было ясно — французские моряки, скорее всего, нормандцы или бретонцы. Они заняли большой стол в центре, заказали сразу три кувшина джина и начали гасить в себе холод и обиду на весь белый свет. Их разговор был громким, откровенным и вращался вокруг одного — как их обманули в порту.

— Говорю тебе, Рено, эта парижская крыса напрашивается! — гремел самый крупный, с седыми волосами. — Сидит в своей конторе, шелестит своими бумажками, и нас даже за французов не считает, выговор у нас не тот! «Контракт есть контракт», говорит. А что такое контракт, когда дует норд-вест и половина груза ушла за борт как балласт?

— Успокойся, Гильом, — бурчал второй, помоложе, с лицом, иссечённым оспой. — Все здесь такие. Гульден, гульден, гульден. У них в молоке матери гульден растворён.

Старший ударил кулаком по столу.

— А ты чего хотел? Это Амстердам, чёрт побери! Здесь твой дом — это я, да вот он. Вот твоя Франция сейчас, — он ткнул пальцем в себя. — Мы трое. И если мы меж собой передерёмся — её вообще не станет.

Он сказал это с такой свирепой убеждённостью, что на секунду даже его товарищи замолчали. А потом началось. Они стали говорить о том, что надо держаться вместе против всех этих голландцев. Но чем громче они клялись в братстве, тем явственнее проступали трещины. Всплыли старые обиды — как марселец подвёл их в прошлом рейсе, что бретонцы всегда держатся особняком, а парижские купцы смотрят на них свысока. Их монолит был весьма хрупким сооружением, собранным на скорую руку здесь, в душной таверне, из страха перед огромным, равнодушным городом за окном. Они создавали миф о единстве, потому что без него в этом царстве меркантильного расчёта можно было сойти с ума от одиночества.

Я наблюдал за этим спектаклем, медленно потягивая тёплое пиво. Они были мне одновременно и чужими, и понятными. Для них Франция в тот момент была не картой, не историей, не королём. Это был кулак, сжатый от злости и беспомощности. Они были вынуждены её выдумать прямо сейчас, на пустом месте, из трёх разных судеб, трёх разных диалектов.

Они допили, поднялись, ещё более неуверенные в своих братских чувствах, чем когда заходили. Ушли, хлопнув дверью, оставив после себя пустые кувшины и тяжёлое, невысказанное напряжение.

По дороге домой, под ледяным ноябрьским дождём, я думал об этих моряках. Об их наивной вере во «французскую солидарность» в чужой стране. Для них Франция была монолитом. Для меня, пришельца из будущего, а теперь и для Бертрана из Лимузена, она была лоскутным одеялом из провинций, религий, сословий и диалектов. Быть «французом» в Париже означало одно, во Франш-Конте — другое, в Лимузене — третье. А в Амстердаме это и вовсе не имело значения. Здесь твоей родиной был твой квартал, твоя гильдия, твоё умение приносить пользу. Или твои кулаки и решимость.

Вечером, за ужином, Пьер Мартель положил нож рядом с тарелкой, что у него всегда означало переход к деловому разговору. Он посмотрел на Якоба, потом на меня.

— У моего старого знакомого, Луи де Валлона, возникла потребность. Ему требуется брабантское кружево определённого качества, а самое главное — происхождения. Для отправки в Руан. Ему требуется кружево, произведённое в Голландии, потому что кружево из Брабанта, с учётом войны, будет стоить неоправданно дорого, дороже золота. Он обратился ко мне как к человеку, который понимает тонкости и может найти нужные каналы. — Пьер сделал паузу, дав нам понять, что речь не о простой торговой операции. — Я предложил ему услуги нашей конторы. А точнее — нашего Бертрана. Как человека с безупречным вкусом, безупречным французским и пониманием того, что стоит за словами.

Якоб, не отрываясь от тарелки с тушёной капустой, медленно кивнул.

— Брабантское кружево из Голландии — это иронично. Но де Валлон — человек серьёзный. Его слово в Руане многое значит. Если мы сможем быть ему полезны, это откроет многие двери, — он поднял взгляд на меня. — Бертран, ты будешь выступать от имени конторы. Твоя задача — найти того, кто сможет произвести товар. Затем тебе надо будет заключить сделку, проверить качество так, чтобы не ударить в грязь лицом, и оформить все с нужной степенью деликатности. Пьер даст тебе рекомендательные письма.

На следующий день Пьер лично сопроводил меня в квартал на Сингел, к двери с вывеской в виде стилизованного веретена и шпульки.

— Мадам Сюзанна Арманьяк, — сказал он, понизив голос, уже на пороге. — Вдова. Её муж погиб при осаде Ла-Рошели. Она знает все о тканях и нитях в этом городе. И больше, чем кто-либо, о том, что творится во Франции. Её лавка — место, где товаром являются не только мотки шелка. Будь точен в словах. Она терпеть не может суеты и многословия.

Внутри лавки царил идеальный, почти стерильный порядок, битва света восковых свечей с ноябрьским мраком за окнами. За прилавком стояла женщина лет пятидесяти, высокая, прямая, в платье тёмно-серого, почти чёрного, оттенка, без единого намёка на отделку. Лицо — ясное, со строгими, точными чертами, волосы убраны под безупречно белый чепец. В её позе