15 ножевых - Алексей Викторович Вязовский

Ох уж это сослагательное наклонение, едкая отрава для души. Бедствие уже случилось, и бередить воображение картинами, где хитроумный Панов прячется в автоклав, чтобы потом оттуда сразить врагов меткой пулеметной очередью, бесполезно. Как говорил персонаж какого-то фильма, наш разведчик, ожидающий смерти в американской тюрьме: «Что толку переживать о том, чего изменить нельзя?»

И я внутренне превратился в щепку, которую течение несет хрен знает куда.

* * *

Срочника отвели в сторону, и он больше не возвращался. Даже лицо его я не видел, только запомнил свежую прореху на правой лопатке и пробитую флягу, из которой до сих пор капала вода, смачивая штаны. Что с ним сделали? Куда утащили? Неизвестно.

А нас с Толиком привязали веревкой друг к другу, оставив запас хода метра два, а весь образовавшийся коллектив — к ишаку, на которого навалили часть добычи, и погнали. Я даже направление потерял очень быстро — небольшой караван, состоящий из восьми духов, нас двоих, низкорослой облезлой лошадки и трех ослов, петлял по каким-то тропам, и повторить этот маршрут самостоятельно я бы вряд ли смог.

Особист, который плелся сзади, пару раз падал, и его почти бережно поднимали. Ну то есть не били сапогами по ребрам, а только мотивировали вербально с помощью простых и понятных всякому лозунгов типа «Вставай… пилять… убью». А обувью по организму — разве что пару раз, без энтузиазма. Выдохлись, что ли? И это еще раз укрепило во мне веру в то, что нужны мы именно живые. Иначе Карамышева зарезали бы у ближайшего камня, чтобы патронов не тратить, да и пошли дальше. А тут возятся как с относительно ценным грузом.

Бодрости это не придало, но и похоронное настроение понижать не стало. Потому что неизвестно, зачем кому-то там нужны живые офицеры. Может, нас посадят в клетки и будут использовать для гладиаторских боев. Хотя про такую хрень я вроде не слышал. В основном про сельхозработы без конца и начала.

Очень скоро первое место среди возникших проблем заняла жажда. Я держался сколько мог, а потом потянулся к фляге, которую у меня почему-то не забрали. Единственная личная вещь. От остального меня освободили быстро и эффективно. Очень неудобно вытаскивать ее связанными руками, хотя если бы их связали за спиной, то это было бы еще хуже. Наконец я открутил крышечку и сделал глоток теплой и при других обстоятельствах не особо вкусной воды. И я возблагодарил Саню Тарасова, напомнившего мне наполнить флягу. Ну, и бога, смягчившего сердца подлых бандитов и вложившего в их головы разумение, что в жару надо пить даже пленникам.

Однако, когда я повернулся, чтобы передать флягу Толику, то услышал уже знакомое «Пирёд!». То есть по отношению к Караму смягчения сердец не произошло. А выглядел особист не блестяще. Кровь запеклась на лице лопнувшей коркой, пропитавшаяся этой же субстанцией одежда встала фанерой. А самое главное — глаза. Мысли там было — совсем мизер. Как в фильме «Марья-искусница», когда мамаша сидела и причитала: «Что воля, что неволя — всё равно». Называется «острая реакция на стресс». Пройдет сегодня. Или завтра. Или дня через три. Лишь бы пациент не впал в психомоторное возбуждение, потому что тогда я гарантий не дам.

Но пока старлей шаркал сзади, задавая темп. И дорога превратилась в бесконечный повтор переноса центра тяжести с правой ноги на левую и наоборот. А смотреть на красоты и вовсе не хотелось. Потому что наблюдать всё время одно и то же смысла я не видел. И что бы я запомнил? Что возле какого-то куска скалы, которая с определенного ракурса похожа на кошачью голову в профиль, мы свернули направо? Очень информативно.

А кавалерия из-за холмов, наверное, заблудилась. Не летали над нами вертолеты, не грохотали БТР сзади. Никому мы на хрен не сдались. Обидно. И я в который раз вспомнил застывшее в кривой улыбке лицо Лёнчика. Наверное, он умер счастливым.

* * *

Как по мне, место для ночевки было выбрано путем тыканья пальцем в случайную точку на маршруте. Ничем оно не отличалось от прочей окружающей обстановки. Но походный лагерь образовался быстро. Кто-то развел костерчик, другие разгружали животину. Нас посадили на попы ровно — и вроде как забыли. Никто не стоял возле нас на страже, не грозил автоматом в случае побега. Всё верно — связанные между собой, мы только мешали бы друг другу, задумай изображать злобного рэмбу. Да и узлы накладывал профи — за всю дорогу ничего не отекло, не натерлось. Хотя в движениях был весьма скован.

— Слышь, Толя, пойдем, отольем, — дернул я за веревку.

Карамышев молча встал и побрел за мной.

— Стаят! — гаркнул наш бородатый конвоир. Не то что это было ему в кайф, но, видать, дисциплина в банде держалась на высоте, и порученное дело он выполнял без балды.

— Туалет, — объяснил я, и, не дождавшись никакого ответа, мы отошли шагов на десять.

За день отлить особо не хотелось. Вся жидкость уходила через кожу, и если бы нам не разрешили, то мочить штаны не пришлось. Но я хотел отвоевать хоть такую масюпусенькую степень свободы. Возможность помочиться по своей воле. Это только кажется, что немного.

Разговор особист поддерживать не стал. Да я и не ждал. Он сейчас как зомби, механически выполняет простые инструкции. Впрочем, заполошного бормотания, которое может вылиться в беспорядочные перебежки, нет. И то хлеб. Давай, Толян, держись. Голова хоть медленно, но встанет на свое место, и ты пройдешь все пять стадий горя. Просто у тебя отрицание такое манифестное получилось.

Пополнить запасы воды было негде. А у меня во фляге болталось совсем немного. Что будет завтра? Не знаю. Встанет солнце, узнаем.

Перед заходом солнца бандюки совершили омовение, причем не мелким песочком, а водой, и дружно помолились. Интересно, как они определили направление на Каабу? По солнцу? И кто это у них такой эстет, что таскал за собой целый день явно лишний груз? Нам, может, недолго идти осталось?

Кстати, нам дали кошму, чтобы не замерзли. Драную и дурно пахнущую, но всё равно забота.

А вот поесть не дали. До такой степени Господь их сердца не смягчил.

* * *

Ночью меня разбудил Карамышев. Подергал за плечо, начал шептать прямо в ухо.

— Андрей, надо бежать. Как можно