"Фантастика 2026-182". Компиляция. Книги 1-31 - Татьяна Петровна Крылова

— Я думала, вы вытаскивали стрелы, — положив руку на пояс, где висел кинжал, испытывая опасения к собственной соплеменнице, Чав-Чав хочет разорвать дистанцию, проверить ценных пленниц.

Не успев заметить, как медоед дернулась и ушла из-под её поля зрения, Гончья чувствует касание чужого меха на спине, а после — холод когтей у неё на плече. Приобняв ту, кого считала подругой, медоед говорит:

— Я пытала её до того, как вырвать стрелы, так интереснее, но не суть. Итак, где-то здесь, в этой синей, бескрайней луже, разродилась небесная птица Самомотолёти. В себе она несла сказочное количество самцов, возможно, даже больше, чем обитает на всей нашей территории. Эти трое выжили благодаря жертвенности капи… ца-лилана… а, не важно, он всё равно помер, неудачник. В общем, эти выжили, а значит, с ними могли выжить и другие, те, кому посчастливилось вылупиться раньше, чем упали у Медвежьих клыков.

— Ты о море?

— Ну конечно, о море, — убрав когти с плеча Гончьи, подтверждает медоед. — А кто обычно у нас шатается около этой солёной, невкусной лужи? Правильно, любители солёного, мерзкого мяса, Кетти. Я думаю, мы слишком давно не посещали их землю с проверкой, с… подсчётом пузатых самок. Вдруг чего интересного найдём.

— Устроим проверку без соответствующего разрешения и указа глав, нас накажут.

— Плевать, подумаешь, сотня розг, это ж детский шлепок на теле медоеда, — усмехнулась златоглазая. В то время как Гончья вполне могла от подобного наказания умереть. — Но зато если найдём самца, найдём доказательства, что они кого-то прячут, хе-хе-хе-хе, я лично смогу вырвать один из хвостов старой карги, а после сделать из него воротник для моего любимого пухляша!

Приказ без команды от главы есть ни что иное, как вторжение, разведка во вражеском лагере. Из-за подобного, в случае неудачи в любой момент могла бы начаться полномасштабная война племен. Кровопролитная, жестокая и возможно, детоубийственная. Если бы отряд Кетти вошёл в земли Чав-Чав с целью разведать, то, скорее всего, после неудачи или в случае обнаружения, их ждала бы мучительная смерть через наказание. Но мы ведь не Кетти, мы Чав-Чав, никто не посмеет обойтись с нами так, тем более напасть. Да и кто вообще сможет обхитрить наш нюх, укрыться от глаз, обнаружить раньше, чем Гончья и Медоед подберутся вплотную к лагерю? Кошки обладали превосходным ночным видением, в то время как Чав-Чав владели отменным слухом, нюхом, ещё и ноги их бегали в разы быстрее, а медоеды… ну, они могли долго драться, получать тяжёлые раны и не умирать.

— Пойдём вдвоём, я — лучшая разведчица, ты — лучший воин. Достигнем успеха, все лавры нам! — Видя шанс выбраться из воинов в старейшины, сменив обременяющий тяжёлый пост на спокойную жизнь, предлагает негромко Гончья.

— А-а-а-а? Нет, мне не нужны лавры, — кривится медоед, — мне нужен сильный и большой самец для случки. Сильный самец, сильное потомство, что я сама не смогу победить. Вот ради чего мы живём! — Напрягая бицепс, что вообще был незаметен Гончьему глазу, скалится довольная златоглазка.

— Если найдём других самцов у Кетти, я смогу убедить старейшин отдать тебе на целый день толстого самца, — ещё тише шепчет Гончья.

— А! — Едва не прикусив себе язык, выдала медоед. — Правда-правда, обещаешь, на целый день, а не пять минут?

Нет, это не правда, дай его тебе на целый день, ты изнасилуешь, покусаешь, ещё и оторвёшь чего. Но на сходке, я смогу уговорить главу. Тебе времени на раз хватит, а мне… может я жизнь устрою.

— Конечно, правда, я хоть раз тебя обманывала?

— Не, ни разу, сестричка, ты такая умная, такая ух… такая даже не знаю, какая! — Обняла Гончью медоед. — Ну, и когда мы идём к Кетти?

— Сейчас. — Убрав руку с ножа, поднимается с камня представительница Чав-Чав.

Некое животное предчувствие, инстинкт зверя, чуйка добычи вели Гончью вперёд. Они шли ночь, день, затем вновь ночь. Без проблем преодолев пограничные территории, не трогая вонючие метки, измазавшись грязью, они вошли туда, куда без спроса ни одна Чав-Чав вот уже год не заходила. Чувство опасности вдыхалось ноздрями вместе с ароматом бродившей в лесах дичи. Птицы и их гнёзда, блуждающий по дебрям рогатый скот, сознание гончьей помутнялось каждый раз, когда она видела беззащитное животное, того, на кого могла поохотиться, чьё мясо могла отведать, став сильнее. В их окрестностях давно не было такого изобилия; большинство видов либо истребили, либо эмигрировали, плотность населения росла пропорционально количеству охотников, оттого и естество звериное естество всё сильнее и сильнее вредило гончьим и всему племени Чав-Чав.

Прикрывшись за очередным кустом, воительница рода Чав-Чав замечает невероятное — прекраснейшую и редкую птицу, к которой, даже с её нюхом и чутьем, обычно приблизиться настолько близко невозможно. Её перья, как дорогие камни, а узоры, которые она создавала своим хвостом, сводили с ума любого из известных ей самцов. Одна такая стоила двух, нет, даже трёх мясных коров лишь из-за своего оперения, что самцы пускали на украшения, не говоря о вкуснейшем и нежнейшем мясе.

— М-м-м… ты чего, дура? Смотри, смотри, какая дичь! — Поднялась из-за куста Медоед. Сердце Гончьей ёкнуло. Эта птица, реальный трофей, находилась так же близко, как и сердце любимого самца, что пообещал видеться с ней целый раз в месяц, если она принесёт ему накидку из пёстрых перьев.

«В ней как раз на накидку…» — Облизнувшись, Гончья рукой отодвигает подругу за спину.

— Тебе мясо, мне оперение, идёт?

— Идёт! — Не раздумывая, выдала белохвостая.

— Тссс… — Испугавшись, Чав-Чав глядит на птицу, та, словно лишилась крыльев и страха, всё ещё на месте. «Божественное благословение!» Осторожно, минуя сухие листья, старые ветки, бесшумно, тише самого ветра, Гончья подбирается к своей добыче. Павлин, птица крайне редкая, находится на крайне неудобной полянке. С виду вроде не толстый, увлечённый запахом дерьма, какими-то семенами и жучками, что копошились, видимо, в навозе. Павлин почти что со всех сторон закрыт от окружающих цветущим плющом, кустами, опутавшимися с ветвями деревьев. Сначала Гончья услышала пение чудесной птицы, затем учуяла прекрасный аромат, и лишь в конце, средь зловония отделила прекрасное от мерзкого. Именно запах вывел её на прицельную дистанцию, и,