Переигровка 1-11 - Василий Павлович Щепетнёв

родине и воссоединению? Продают, кто как может, это понятно, но рубли за рубеж вывозить нельзя, на доллары официально меняют самую малость, менять неофициально и невыгодно, и опасно, все они под колпаком, да и поменяв — как вывести? Ну да, ну да, бриллианты… Но мало-мальски крупные бриллианты наперечет, и личным досмотром на таможне не брезгают.

А тут — Чижик! Он может не только купить за валюту, он может доллары, марки и фунты перевести на ваш банковский счет в Тель-Авив, Вену или Париж. Надежно, выгодно, удобно. У вас нет счёта? Ну, есть у вашего брата, дяди, дедушке или к кому вы там едете в Израиль. Говорят, можно открыть счёт через Сохнут? Тем лучше, дядя дядей, а шекели врозь. Оно и надежнее.

Так получилось, что в Союзе рост благосостояния трудящихся опережает рост производства товаров широкого потребления. И потому приобрести хорошую вещь непросто. Директор магазина, завсклад, товаровед — сегодня в почёте. Цену диктует продавец, да.

Но на моём рынке иначе. Продавцов много, а таких, как я, с деньгами в заграничных банках — мало. А с теми, кто готов их потратить здесь, в Союзе, на мебель или на книги, совсем мало.

И потому если кто-то надеется облапошить Чижика, продав вещи по цене дефицита, да ещё срочно, хватай мешки — вокзал отходит, тот будет разочарован. Вас, продавцов, много, а я один. И, главное, не спешу. Не куплю сегодня — куплю завтра, через месяц, через год. Вас, продавцов, через год будет больше, чем сегодня, и много больше, как мне шепнул генерал Тритьяков. Советский Союз уже отменил выкупные платежи за образование, а в будущем намерен сделать большие поблажки на предмет числа отъезжающих. Не из одного только человеколюбия: взамен политики США ослабят действие поправки Джексона — Веника, и будут предоставлять нашей стране кое-какие поблажки в области кредитов и торговли.

Собственно, Тритьяков секрета не выдал, поскольку «Голос Америки» тоже поговаривал об этом.

Так зачем я еду на дачу будущего эмигранта? Затем, что нужно дать знать всем: да, Чижик готов купить мебель. Но только хорошую мебель. И цена по взаимному согласию, которое есть непротивление сторон. В очередь, сукины дети, в очередь! Чижик разборчив и скуп!

Но перед Виктором Луи своих коварных замыслов я не открывал. Я — нечаянно пригретый славой провинциал, от которого всем должна быть польза, в том числе и ему, Виктору Луи. Пусть думает так.

— Нравится? — спросил журналист.

— Что — нравится? — по-деревенски переспросил я.

— Машина.

Мы ехали на «Порше» — двухдверном кабриолете, небольшом, их ещё называют спортивными.

— Интересная, — вежливо сказал я. На самом деле в нём было тесно как в хрущевке после сталинки «ЗИМа». Особенно тесно сейчас, зимой: журналист в дубленке, я в пальто, что привез из Парижа.

— На хорошей дороге развивает все двести пятьдесят в час, — с гордостью сказал Луи.

Дорога, по которой мы ехали, была хороша. Лучше, чем между Сосновкой и Чернозёмском. Свободна от снега, и видно, что чистят её регулярно. Москва же! Но журналист не гнал, ехал на семидесяти, за что я был признателен.

— У нас в Чернозёмске до двухсот пятидесяти не разгонишься. Негде, — ответил я.

— Да и тут негде, — ответил журналист, — а просто приятно знать, что — можешь! Я её купил за деньги от «Двадцати писем другу», кстати.

— Вы писатель? Не читал, извините. Не попадалась.

— Да и не могла попасться. Нет, писал не я. Светлана Аллилуева.

— Аллилуева?

— Дочка Сталина. Я помог ей с публикацией, получил комиссионные, и купил её. «Порше».

— Её? Порше — она?

— Машина — она. Я с детства привык — машина. Не автомобиль. Мечтал о машине. В Москве тогда были «Паккарды», «Кадиллаки», «Мерседесы»…

— В Москве?

— В посольствах. Не мог налюбоваться. И мечтал — о «Мерседесе». Все смеялись, конечно. А вот же — теперь у меня два «Мерседеса», и «Бентли», и «Порше», и много чего…

Интересно, как ему удалось зарегистрировать на себя столько автомобилей? Виктор, вероятно, ждал от меня подобный вопрос, и потому я задавать не стал. Будет нужно — спрошу у Тритьякова.

Не дождавшись, Виктор спросил:

— А вы как, не думаете купить что-нибудь особенное?

— Особенное — вряд ли.

— Ну, у вас же «ЗИМ», тоже не рядовая машина. Просторная, я бы сказал — вальяжная.

— «ЗИМ» мне от дедушки достался, я его не покупал. Хорошая машина, ничего не скажу. Но, конечно, двести пятьдесят ей не по силам. Я как-то на сто десять разогнался, по спидометру, а так — восемьдесят, семьдесят. Хватает.

На самом деле разгонялась Пантера, но это детали.

— Я тоже не любитель торопиться, но приятно знать, что легко можешь уйти от погони.

— От погони лучше уходить на «Жигулях».

— Почему? «Жигули» — ну, сто тридцать, сто сорок теоретически. А «Порше» — далеко за двести.

— «Порше» — машина приметная. Передадут вперед — остановить «Порше» — и остановят. Или по следу найдут, всякий подскажет. А «Жигулей» на улицах Москвы тысячи и тысячи, среди них разом затеряешься, за кем гнаться, кого искать?

— Сразу виден аналитический ум, — рассмеялся журналист. — Значит, собираетесь покупать «Жигули»?

— Пока чемпионат не завершился, ничего не собираюсь, — соврал я.

Ну да, ну да. Сегодня — день доигрывания перед завтрашним последним туром. У меня двенадцать очков, у Балашова, в случае победы при доигрывании, будет одиннадцать с половиной. У Петросяна, что идет на третье место, перед последним туром будет десять очков. И, что самое интересное, в последнем туре мы играем с Балашовым. Мне, чтобы сохранить чемпионское звание, достаточно сыграть вничью, Балашову же, чтобы стать новым чемпионом, необходимо побеждать. Меня.

В отличие от прошлых лет, когда чемпион становился известен задолго до окончания чемпионата, на этот раз все ненадёжно, неясно, непредсказуемо.

Интрига?

Интрига!

Quod erat demonstrandum, то бишь что и требуется показать. Нашим дорогим зрителям. Уверен, завтра будет аншлаг.

Мы подъехали к двухэтажному дому. Дача драматурга, и хорошая дача.

И не жалко бросать?

Видно, всерьез тянет человека на берега Галилейского моря.

Во дворе стояла «Волга», два «Москвича» и «копейка». Мы не единственные посетители. Впрочем, Луи так и говорил — будет творческая компашка, типично московская, стесняться нечего, люди все хорошие, москвичи.

Значит, москвичи.

Хозяин, полный человек лет сорока, был нам очевидно рад: и улыбался, и здоровался, и вообще весть лучился расположением. Такая у человека натура счастливая: радоваться людям.

Он провёл нас в гостиную, где уже расположились семь человек, четыре дамы и трое джентльменов, все тоже в районе сорока лет. Плюс-минус пять.