Переигровка 1-11 - Василий Павлович Щепетнёв

тысяч знаков в каждый номер мы вам не дадим, разве что работа будет хороша и своевременна. Напишите для начала десять тысяч знаков. Плюс-минус. А там посмотрим.

— И куда посылать?

— В нашу редакцию, заказным.

— В какую редакцию? Какого журнала то есть?

Я хотел было сказать «Кролиководство Северного Кавказа», но передумал. Рано.

— Журнал «Поиск».

— А где взять адрес?

— Адрес редакции присутствует в каждом номере.

— Но у меня нет вашего журнала.

— Возьмите в библиотеке.

— Я не записан…

— Послушайте, Андрий Степанович. Если вы не в состоянии найти наш журнал, я не думаю, что вы сможете с нами сотрудничать. Что вы собираетесь для нас написать, если ничего о нас не знаете?

— Я лучший писатель Москвы, — твердо сказал Андрий. — Напишу. По высшему разряду.

— Будем ждать. А пока простите, мне нужно идти…

— Аванс! — потребовал Слива.

— Что?

— Мне нужен аванс, — сбавил тон лучший писатель Москвы. — Рублей пятьсот, хотя бы.

— Пятьсот рублей?

— Или сто. Хотя бы пятьдесят…

Я вытащил из кармана блокнот, достал авторучку.

— Пишите!

— Что?

— Расписку. «Получено от редакции журнала „Поиск“ двадцать рублей в счет аванса. Дата, подпись».

— Но я не проживу на двадцать рублей месяц!

— Напишите за три дня. Хоть за день. Писателю это несложно. Пишите, посылайте, мы оценим ваш труд и вышлем сколько положено. Не забудьте указать адрес для денежного перевода.

— Сейчас?

— Вместе с рецензией, Андрий Степанович. Вместе с рецензией.

Когда я достал две десятки, он выхватил их из моей руки мгновенно, чуть не разорвал купюры.

— Мне бы больше… за электричество нужно заплатить…

— Верю, Андрий Степанович, верю. Всем нужно больше. Но только при себе я крупных сумм не держу. Чем богат, так сказать. Впрочем, если вас не устраивает… — я тоже могу быть быстрым.

— Устраивает, — угрюмо ответил лучший писатель.

Я вернул ему двадцать рублей, и он стремительно ушёл. Видно, испугался, что я передумаю.

Я же поднялся в номер за курткой. В городе слабый плюс, и куртка будет в самый раз.

Вышел на улицу. Падал слабенький снежок, совсем слабенький. Решил пройтись.

Да, Слива, похоже, тот ещё тип. Но как знать, как знать…

Жил да был в Праге писатель Гашек. Так себе писатель. Средненький. На шахматные деньги — кандидат в мастера. Уровня нашего Лейкина, даже ниже. Алкоголик. Бродяга. Нет, человеком он был веселым, общительным, забавным, но крайне, крайне ненадежным. Мог занять у приятеля пятьдесят крон до завтра, но это завтра никогда не наступало, всегда было сегодня. Мог выйти из дому купить для годовалого сына молока — и вернуться через неделю, через две. Без денег, без шляпы, без часов. И без молока, да. Захотелось, мол, погулять в окрестностях Чешских Будейовиц.

Пришла война. Первая мировая. Великая. Империалистическая. Гашека призывают в армию. Идёт, куда же денешься, присягал императору, теперь терпи. Служил недолго — попал в плен. Или добровольно перебежал к русским — трактуют всяко.

В плену Гашеку не понравилось, да и кому бы понравилось — жизнь впроголодь, пива не наливают. И он записывается в Чехословацкий Легион, воевать за победу самодержавия. Присягает на верность, и сразу становится лучше. С пивом, правда, не очень, но появились деньги, и можно купить самогонки, мутной, но крепкой. Работает пропагандистом в газете, расписывает, какой замечательной станет жизнь в Чехии, когда мерзкого католического императора сменит добрый православный русский царь.

Тут случилась революция, и Гашек присягает уже временному правительству, и теперь пишет, как расцветёт Чехия, когда станет республикой! Долой монархию, да здравствует демократия!

Октябрьский переворот изменил планы. Отправляться через всю Сибирь во Владивосток, чтобы плыть во Францию и воевать за Антанту не хотелось, и он становится большевиком! Работает в Самаре, агитирует за Советскую Власть.

Чехи берут Самару, и Гашек покидает ряды красноармейцев. Дезертирует? Гашек говорит, что в Самаре он уничтожил важные и секретные документы, ага, ага. В Самаре и живет, притворяясь дурачком со справкой. Но время идет, белые изгнаны и побеждены, и Гашек снова становится до мозга костей красным.

Его посылают в Чехословакию, работать на мировую революцию, снабжают деньгами, явками и всем прочим.

Вернувшись в Прагу он вдруг обнаруживает, что мировая революция — дело опасное. Можно и в тюрьму угодить. И он возвращается к довоенной жизни — пьет пиво, гуляет по кабакам, опять пьет пиво — пока не заканчиваются революционные деньги.

Что делать? Он садится за роман.

И тут случается чудо: посредственный юморист пишет великий роман, гениальный роман, роман на все времена.

Как, почему неприкаянный алкоголик и гуляка, предавший всех и вся, стал автором великой книги?

Сие тайна великая есть.

И потому сбрасывать Андрия Сливу с корабля русской словесности я не стану. Всяко бывает.

А вдруг?

Двадцать рублей — не расход.

Глава 18

Чижик и случайные встречи

18 декабря 1976 года, суббота

Я медленно перемещался по театральному фойе, размышляя о теории относительности применительно к общественным процессам.

Взять хоть Мишу Чижика, молодого человека двадцати трех лет, комсомольца, студента, спортсмена. В Чернозёмске, без лишней скромности, он, то есть я — гордость города. Или, если угодно, местная достопримечательность. Не буду утверждать, что достопримечательность номер один, но в первую десятку вхожу. Да что десятку, пятёрку! Тройку! И да, может быть, и первый номер — по совокупности. В глазах обыкновенного человека. Во-первых, победитель Фишера! Трехкратный чемпион Советского Союза, да не по городкам, а по шахматам! Во-вторых, не вылезаю из-за границы. В Америке как дома, по Италиям-Испаниям-Бразилиям катаюсь запросто, и каждый раз привожу с собой пять чемоданов, нет, десять чемоданов разных диковинок — джинсы, магнитофоны, жевательную резинку, бритвы особые, «тяпки», что бреют без воды и мыла. В-третьих, сочинил оперу, и за это получил кучу денег, могу хоть каждый год покупать по машине. Сам Брежнев ценит Чижика, и запретил его раскулачивать секретным указом. Да и Андропов, говорят, нет-нет, да и посоветуется: как нам реорганизовать внешнюю политику? В-четвертых, задружился с Каддафи, и у меня в Ливии замок и три жены. Или четыре. В-пятых… и так далее, и так далее… Не всё это вымысел, кое-что и реальность, но в целом молва вознесла меня на высоту необыкновенную.

А кто я в Москве? В Москве я человек толпы. Ну, не совсем уж толпы, но и никак не в первой десятке, даже не в первой сотне, и не уверен, что в первой тысяче. Спортсмен? Спортсменов в Москве множество, и каких спортсменов: чемпионы Мира, чемпионы Олимпийских Игр, да ещё многократные! Шахматы? Да, шахматы популярны, и будут,