Фантастика 2026-84 - Агатис Интегра

Он ушёл, оставив меня наедине с шумом трактира и тяжёлым кошельком. Я заказал ещё одно пиво. Самый дорогой сорт, что был. Заплатил не из кошелька, а из мелких монет в кармане. И лишь потом, украдкой, развязал шнурок подкладки, вытащил один-единственный сверкающий рейксдальдер, два с половиной гульдена чистым серебром. Положил его на стол. Смотрел на него, пока на пиве не осела пена.

Он лежал, как остров. Цена трёх дней молодости Пьера Мартеля. Цена репутации. Цена моего места в этом мире.

Я подозвал Анке.

— Что можно купить на один рейксдальдер, чтобы запомнилось надолго?

Она подняла бровь.

— На один рейксдальдер? Пару бочонков лучшего пива для всего зала! Или, — её глаза хитро блеснули, — одну бутыль настоящего, выдержанного геневера. Из-под прилавка. Хватит, чтобы согреть душу на всю зиму.

— Геневер, — сказал я. — Но не целую бутыль. Две стопки. Одну мне, другую — Пьеру Мартелю, когда он появится здесь. А на сдачу — лучшего пива для всех.

Когда я вышел на холодную ночную улицу, язык обжигало тепло крепкого можжевелового шнапса. Тяжёлый кошелёк под подкладкой молчал. Но урок я усвоил. Репутация — это единственное, что есть у меня за душой.

Глава 10. Декабрь 1634. Коллекция редкостей

Три дня подряд с севера дул жестокий порывистый ветер, выбивая из облаков колкую снежную крупу, а потом наступила ясная тишина и мороз, сковавший каналы. Амстердам, город, живущей на воде, замер.

Сменился привычный звуковой фон. Грохот телег по брусчатке, плеск вёсел и воды исчезли. Вместо них теперь был скрип и шуршание тяжёлых саней. Хруст снега под ногами прохожих и лошадей. Шелест стальных коньков по льду. Повсюду звучал детский смех, эхом отражавшийся от замёрзших фасадов. И звон. Звон колокольчиков на дугах саней, звон монет в руках. В медных жаровнях многочисленных торговцев потрескивали поленья.

Город встал на паузу. Деловая жизнь словно бы сжалась, ушла в тёплые конторы и таверны. Я шёл по набережной Принсенграхт. Дыхание вылетало изо рта облачками пара. Я шёл не по делу, а просто так — размять ноги, посмотреть на этот новый для меня Амстердам.

На канале, прямо напротив чопорного дома, разворачивалась картина, невозможная ещё неделю назад. Семья бюргеров — отец, мать в тёплой накидке, две девочки в одинаковых алых шапочках — каталась на коньках. Отец, солидный бюргер в меховой шапке, неуклюже и упрямо вёл за руку маленькую дочь, закутанную в шубку. Старшая уже нарезала дуги, и её смех звенел в морозном воздухе ярче любого церковного звона. Эта картина — снег и лёд, превращение улицы в каток, всеобщее веселье — напомнила мне смутно что-то, я не мог понять что.

На мосту развернулась уличная торговля. С жаровни, топившейся раскалёнными углями, валил дымок, пахнущий жжёным сахаром и пряностями. Продавали горячее вино со специями, здесь его называли — епископское. Торговец, краснолицый от жара, мороза, и своего собственного товара, разливал его из медного котла в глиняные кружки. Рядом на сковороде жарились, потрескивая, каштаны. Я купил кружку. Горячая сладость со вкусом гвоздики, корицы и апельсиновой корки обожгла губы, потом разлилась по телу тёплой волной, согревая изнутри. Я стоял на мосту, пил вино и смотрел на лёд.

Лёд был общим пространством. Служанка перебегала по нему с тяжёлой корзиной белья, решив срезать путь. Рядом с ней катилась на изящных коньках молодая дама ведомая под руку кавалером. Хозяева выносили прямо на лёд ковры, развешивали их на специальных вешалках и начинали выбивать тяжёлыми колотушками. Глухие, ритмичные удары поднимали облака пыли. Это был сезон большой чистки.

Я почувствовал смутно знакомый, тихий ритм. Ритм повседневной неторопливой жизни. Скрип полозьев, крики торговцев, смех детей, мерные удары колотушек по коврам — все это сливалось в странную, умиротворяющую мелодию, которая продолжается вопреки морозу, войнам и смене эпох.

Допив свою кружку, я ощутил приятную теплоту в желудке и пошёл дальше. Мои шаги теперь были не такими быстрыми. Впереди, возле церкви, образовался стихийный каток. Там кружились пары, лихо проносились молодые парни, демонстрируя удаль, а у края тщетно пытались встать на коньки служанки, поднимая визг и хохот.

Возвращаясь в контору, я купил у уличного торговца пару жареных каштанов. Они грели ладонь. Очистил один и положил в рот. Сладковатая, мучнистая мякоть, вкус зимы, простой и насыщенный.

В конторе царила непривычная полудрёма. Виллем куда-то сбежал, вероятно, на каток. Корнелис, зарывшись в книги, лишь буркнул что-то неразборчивое. Даже здесь, в святая святых деловой активности, ледовая пауза вносила свои коррективы. Я сел за свой стол, но не стал сразу браться за бумаги. Я смотрел в огромное окно, на которое изнутри нарастал причудливый морозный узор. Сквозь него был виден залитый солнцем канал, фигурки катающихся, дымок от жаровен. Потом достал из кармана второй каштан, покатал его в ладони.

Я отвернулся от окна, чувствуя, как на душе становится светло и спокойно. Развязал шнурок на папке с письмами из Гданьска. Работа ждала. Лёд растает, каналы снова наполнятся водой и суетой, порт загрохочет. Но сейчас, в эту хрустальную, скрипучую паузу, я знал одну простую вещь — здесь, в принципе, тоже можно жить.

На следующее утро, за завтраком, Якоб кивнул в сторону окна. За покрытым морозным узором стеклом искрился под низким солнцем лёд.

— Сегодня после обеда контора закрывается. Бесполезное дело — сидеть и смотреть, как другие катаются. Элиза хочет попробовать. Мне тоже нужно размять спину после этих счётных книг. Присоединишься, Бертран? Думаю, у тебя найдётся пара часов для безделья.

В его тоне не было приказа. Было редкое, почти заговорщическое предложение. Элиза, наливая кофе, тихо добавила:

— Марта говорит, у неё в сундуке завалялись старые коньки покойного брата. Они, может, и грубые, но лезвия целы. На вашу ногу подойдут.

Я согласился. Мною двигало странное любопытство. Что я почувствую, ступив на лёд здесь, в этом времени?

Коньки оказались простыми, даже примитивными — толстые кожаные башмаки с низкой подошвой, к которым ремнями были примотаны плоские деревяшки с намертво приклепанными железными заточенными полосами.

Мы вышли на канал у Западной церкви после полудня. Якоб, облаченный в дорогой, но мешковатый тулуп, двигался к спуску с осторожной важностью слона, пробующего незнакомый грунт. Элиза, в теплом тёмно-синем суконном платье и варежках, держалась за его руку, её лицо было сосредоточенным и серьёзным, как перед важным предприятием.

Я сел на краешек деревянного мостка,