Фантастика 2026-173 - Александр Вольт

Лидия закрыла глаза. Она вспомнила то ощущение — тщетные попытки найти в себе то, чего нет, горькое разочарование, когда стакан с водой в ее руках оставался таким же теплым. Но сейчас… сейчас все было иначе. Она чувствовала это. После ритуала, после того ледяного кошмара, в ее внутреннем мире что-то изменилось. Там, в глубине, что-то проснулось.

Она сделала глубокий вдох и потянулась к этому чувству. К тому холодному, мерцающему кристаллу, который она нашла в своей внутренней пещере. И он отозвался.

Алиса видела, как изменилось лицо Лидии. Оно стало почти прозрачным, словно вырезанным из лунного камня. На стенках стакана, который Лидия держала в руках, начал образовываться тонкий, почти невидимый слой инея. Он расползался, покрывая стаканчик морозным узором.

Лидия открыла глаза и протянула стакан Алисе.

— Выпей.

— Ты ее отравила что ли как-то, что я не заметила? — пошутила Алиса, но смех получился нервным. Она взяла стакан. Он был ледяным, и это сразу насторожило девушку, но она все равно подтянула его к себе.

— Нет, — улыбнулась Лидия. — Просто сделай еще глоток.

Алиса поднесла трубочку к губам и втянула жидкость. И тут же отстранилась, закашлявшись. Напиток был не просто холодным. Он был обжигающе ледяным. Таким, что, казалось, заморозил ей горло.

— Она ледяная! Я же простужусь! — воскликнула она, а затем осеклась, глядя на стакан, покрытый толстым слоем инея, на улыбающееся лицо Лидии, на ее глаза, в которых все еще мерцал холодный голубоватый свет. — Ты… что ты сделала⁈

* * *

— Составлял, — сказал Григорий Палыч. — Совсем недавно. Недели три назад.

Я задумался. Три недели. Видимо, примерно тогда его состояние стало приближаться к критическому значению, когда он стал задумываться об уходе. Нехотя, но стал, и поэтому решился на такой шаг.

— И где оно хранится?

— В кабинете, — ответил дворецкий, и в его голосе прозвучали нотки неловкости, словно он сообщал мне нечто, что я не должен был знать. — В сейфе.

Я кивнул, принимая эту информацию. Все становилось на свои места. Резкое ухудшение здоровья, затем завещание. И, как вишенка на торте, попытка в экстренном порядке оформить брак, чтобы вскочить на последнюю ступеньку уходящего паровоза.

— Мне абсолютно все равно, что там написано, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, чтобы он понял, что я не претендую на наследство. Не сейчас. — Но поведение этой… — я запнулся, подбирая слово, — хамоватой курицы и состояние отца мне категорически не нравятся.

Лицо Григория помрачнело. Его губы сжались в узкую линию. Он смотрел на меня, и в его взгляде я увидел то, чего не ожидал. Понимание. Он думал о том же, о чем и я.

— Вы думаете?.. — начал он почти шепотом, но не закончил, словно боясь произнести страшную догадку вслух.

— Я ничего не думаю, Григорий Палыч, — отрезал я. — Не хочу клеветать на человека даже после того, что мы сейчас увидели. Но проверить все же было бы неплохо.

Развернувшись и, не говоря больше ни слова, я направился в сторону лестницы на второй этаж. Он не пытался меня остановить. Я слышал за спиной лишь его тяжелое дыхание и шаги.

Я снова поднялся на второй этаж и прошел по коридору с портретами, после чего толкнул закрытую створку кабинета и вошел внутрь. Григорий бесшумной тенью последовал за мной, остановившись у порога.

Обойдя стол, я остановившись перед стеной, увешанной старинными картами в дубовых рамах. В памяти Виктора этот угол кабинета был связан с чем-то важным, но детали ускользали. Я провел рукой по стене, ощупывая резные деревянные панели. Одна из картин, изображавшая карту Империи времен Петра Великого, висела чуть криво.

Я поправил ее, и под пальцами что-то щелкнуло. Панель за картиной плавно, без единого скрипа, отъехала в сторону, открывая темный металлический прямоугольник сейфа.

На его дверце круглая ручка и небольшой цифровой дисплей с клавиатурой. Восемь пустых ячеек, ожидающих кода.

— Черт, — вырвалось у меня.

Я попробовал самые очевидные комбинации. Дату рождения отца. Дату смерти матери. Год основания рода Громовых. Дисплей каждый раз отвечал коротким, раздражающим писком и красной надписью «ОШИБКА». После третьей неудачной попытки система заблокировалась на минуту.

Я отступил от сейфа, барабаня пальцами по столу. Мозг лихорадочно перебирал варианты. Восемь цифр. Это могла быть любая комбинация. Номер счета в банке. Телефонный номер. Памятная дата, известная только ему…

И тут за спиной раздался кашель, на который я повернулся. Григорий Палыч стоял все там же у дверей, сложив руки за спиной, перекатываясь с пяток на носки и обратно, словно маятник. Его взгляд был устремлен куда угодно, но только не на меня.

— Я ни на что не намекаю, господин. Но у Андрея Ивановича была одна любимая женщина и три потомка.

Картина происходящего меня позабавила. Григорий Палыч вроде бы ничего не сказал, просто констатировал факт. У Андрея Ивановича действительно была одна любимая женщина и три потомка. Насколько любимых — вопрос открытый, но сейчас он не имел значения.

Одна любимая женщина. Мать. Три потомка. Дмитрий, Виктор, Настасья. Четыре человека. Восемь цифр. Это могли быть либо дни их рождения, либо последние две цифры годов. Я снова вернулся к сейфу.

Память Виктора, услужливая, когда дело касалось семьи, подкинула нужные даты. Мать, Мария — 1965 год. Брат, Дмитрий — 1985. Я сам, точнее Виктор — 1990. Сестра, Настасья — 1995.

Я ввел комбинацию: 65−85–90–95.

Дисплей снова вспыхнул красным. Ошибка.

Черт. Я попробовал в другом порядке. Дмитрий, как старший. Настасья, как младшая. Я, и затем матушка. 85−95–90–65. Снова ошибка.

Раздражение нарастало. Я отступил от сейфа и прошелся по кабинету. Должна быть логика. Какая-то система, понятная только ему.

И тут меня осенило. Не годы. Дни.

Я снова закрыл глаза, пытаясь выудить из памяти нужные числа. День рождения матери… май, пятое. Дмитрий — двенадцатое октября. Виктор — двадцать третье февраля. Настасья — седьмое июня.

Я снова подошел к сейфу. Итак… и какой порядок? Может, не по старшинству, а по значимости? По тому, кого он любил больше всех.

Первой всегда была она. Жена. 05. Затем самый любимый первенец-наследник. Дмитрий. 12. А потом… кого он любил больше? Или, вернее, кого ненавидел меньше? Виктор, второй сын, разочарование. Или Настасья, как инструмент для династического брака? Я сделал ставку на то, что дочь все же была ему ближе.