Учитель Пения - Василий Павлович Щепетнёв

Она улыбнулась. Улыбка была тонкой, как однодневный месяц.

— А какого мнения о Зощенко наша Партия?

Ну точно. Булька. Не отпустит. В уголках её рта появилось крошечное белое пятнышко слюны. Пена праведного гнева или просто нервное напряжение? Но если приглядеться — видно. Деталь, достойная пера Салтыкова-Щедрина: учительница словесности, доведённая идеологической охотой до лёгкого бешенства.

Я сделал вид, что искренне изумлён. Поднял брови, широко открыл глаза — глаза простого солдата, который не понимает, чего от него хотят.

— Неужели вы, Екатерина Петровна, не знаете, какого мнения о Зощенко имеет наша родная Партия? — простодушно удивился я, перекладывая камень обратно в её огород.

— Я-то знаю, — парировала она без паузы. Голос стал ещё суше. — Я хочу проверить, знаете ли вы.

— На каком основании? — спросил я тихо, но твёрдо. Вопрос уже вышел за рамки любопытства. Это был вызов.

Она отложила ручку, сложила руки на столе. Приняла официальную позу.

— Вы претендуете на преподавание русского языка и литературы, и я, как ведущий педагог школы, обязана знать, соответствуют ли ваши взгляды на литературу партийным установкам. Она отчеканила это, как приговор. «Ведущий педагог». Звучало как «офицер особого отдела». Хе-хе. Говорить так с лейтенантом СМЕРША, который на допросах собаку съел, и не одну?

Вот оно. Корень. Не просто придирка. Страх. Она боялась. Боялась, что в школу привезли непроверенный товар. Боевого офицера, который может иметь своё мнение. Который может наговорить чего-нибудь лишнего детям. А спрос потом будет с неё, с «ведущего педагога». Её карьера, её крошечная, но стабильная вселенная висела на волоске из-за каждого нового человека. Особенно такого подозрительного, как я. Бывший фронтовик — это всегда тёмная лошадка. Кто знает, что он видел и какие мысли заронила в его сознание война.

— Понятно… — смиренно сказал я, опустив глаза. Потом поднял их. — Но неужели этот ваш Зощенко входит в учебную программу?

— Во-первых, Зощенко не мой, — вспыхнула она, — во-вторых, нет, не входит. Я спрашиваю из общекультурных соображений!

«Общекультурные соображения» в 1947 году — понятие растяжимое и крайне опасное. Так можно было спрашивать о чём угодно, от Шостаковича до генетики.

Я вздохнул, будто уступая её настойчивости.

— Отвечу. Во-первых, я вовсе не претендую на преподавание русского языка и литературы. Вы неверно трактуете разведданные. — я намеренно употребил военный термин. — Я всего лишь предложил свою помощь, буде в том появится надобность. Временную. А во-вторых… — я сделал паузу, глядя на неё с наигранным любопытством. — Вы уж просветите фронтовика, что это за зверь такой, Зощенко? Твардовского знаю, Эренбурга знаю, с Симоновым лично знаком, а Зощенко — нет, не довелось встречаться.

Я назвал имена столпов, кораблей, плывущих по правильному фарватеру. И вбросил личное знакомство с Симоновым — мелкая, но эффектная деталь, чтобы поднять свой статус и одновременно закрыть тему: я из другого, высшего литературного эшелона, мне ли разбираться в каком-то Зощенко?

Екатерина Петровна на секунду опешила. Личное знакомство с Симоновым било по её позиции, как тяжёлая артиллерия. Она собралась с духом, выпрямилась ещё больше, если это было возможно, и произнесла с ледяным торжеством:

— Зощенко — литературный пошляк и подонок!

Вот он, вердикт. Не её, а заученный, спущенный сверху. Она произнесла это с таким чувством выполненного долга, будто только что обезвредила вражескую мину.

Я кивнул, с видом человека, получившего важную разведсводку.

— Спасибо, что предупредили, Екатерина Петровна. Если встречу — руки не подам!

Это был рискованный ход. Чистейший, концентрированный абсурд, завёрнутый в патриотическую обёртку. Я играл на её же поле, но доводя логику до карикатурного предела.

Она не ожидала такого развития.

— Встретитесь? Вы? Как? Где? — её брови поползли вверх.

Я пожал плечами, с лёгкой, усталой улыбкой человека, повидавшего виды.

— Никто не знает чужой судьбы, Екатерина Петровна. Своей тоже.

Помолчал, давая словам нависнуть в воздухе.

— Он, ваш Зощенко, верно, считал себя писателем. В журналах печатался, орден получил от Советской власти, книжки в каждой библиотеке на красных полках лежали, спектакли в театрах шли, отдельную квартиру имел, дачу в Сестрорецке построил… Но пробил час, и Партия разоблачила его! Теперь пошляка и подонка ждёт иная судьба, — я понизил голос, сделав его почти заговорщицким. — Не ездить ему в спальных вагонах в Кисловодск, не отдыхать в санатории в номере люкс, не пить целебный нарзан, — я рисовал картину падения Люцифера с небес в земную грязь. — И представьте, Екатерина Петровна: пойдёте вы, к примеру, латки на туфли поставить, в будочку, что на Южном Рынке, а сапожником там — Михаил Михайлович! Подадите вы ему руку? Не подадите! — я ударил кулаком по ладони. — И я не подам. Тем более, что слышу о Зощенко в первый раз.

Сделал вид, что задумался. — Или о Зощенке? Скажите мне, как учитель учителю, фамилия Зощенко склоняется? В предложном падеже как будет: «о Зощенко» или «о Зощенке»? А то неудобно может получиться.

Я перенёс разговор в сугубо профессиональную, относительно безопасную плоскость. От идеологии — к грамматике. От политического доноса — к консультации коллеги. Это был мастерский уход По-2 от «Фоккера»

Екатерина Петровна открыла рот, чтобы ответить. Лицо её пылало. Она не знала, что я сделал, но чувствовала, что её атака захлебнулась, разбилась о каменную стену наигранного простодушия и грамматических придирок. В её глазах мелькнула ярость, замешанная на растерянности.

Но ответить ей не дали.

За дверью пронзительно, на всю длину коридора, зазвенел звонок. Спасение. Перемена.

Дверь учительской распахнулась, и в неё вкатилась волна шума, запаха мела, дешёвой парфюмерии и человеческой усталости. Вошли педагоги. Химичка Марья Игнатьевна с лицом, почерневшим от невесть откуда взявшейся копоти. Математичка Анна Семёновна, несущая, как знамя, деревянный треугольник. Географичка со свернутой картой под мышкой. Историчка, немка, физрук… Много во Второй школе учителей. Живой, шумный, дружный коллектив.

Пока перездороваешься со всеми, половина перемены пройдёт. Екатерина Петровна, сжав губы в тонкую ниточку, отвернулась к своим тетрадям. Момент упущен. Охота сорвана. На этот раз.

Первый идеологический бой я выстоял. Не героически, а по-швейковски — с помощью абсурда, казуистики и здоровой дозы циничного притворства. Но война, я чувствовал, только начиналась. И следующим полем боя будет первый «А», тридцать пар детских глаз, готовых, чтобы их учили не только музыке,