Учитель Пения - Василий Павлович Щепетнёв

А теперь я смотрю в зеркало. И вижу не Андрюшу, не Книжного Червя. Вижу жесткое, волевое лицо Павла Мефодьевича Соболева, лейтенанта-смершевца, ставшего учителем в городе, который на картах второй четверти двадцать первого века кружком означен не всегда. Упразднён и раскассирован. В глазах — та самая усталость времён, знакомая по снам. В голове — каша из двух жизней, двух эпох, двух катастроф. Я закуриваю папиросу. «Север». Вкус отвратителен, но до боли знаком.

Вопрос «кто это?» повисает в воздухе, смешиваясь с табачным дымом. Ответа нет. Есть только роль, в которую нужно войти. Потому что за дверью меня ждёт матушка, отец, знакомые. Они ждут Павла Соболева. Это и есть моя новая реальность. Или очень старый, изношенный кошмар. Разница, как я начинаю понимать, несущественна.

Позавчера — если это слово ещё имеет смысл в калейдоскопе реальностей — мы, университетская команда ЧГК, отправились в Екатеринбург. Побороться в выводящем турнире. Последний шанс для таких, как мы, провинциальных гениев с потёртыми, но остренькими локтями, вырваться из болота на какой-никакой, но телевизионный свет. Путешествие почти эпическое. Ехать без малого двое суток, если, конечно, поезд не решит добавить к расписанию ещё сутки из чувства протеста перед действительностью. Самолёты из Чернозёмска не летают с двадцать второго года, аэропорт порос травой забвения, а само понятие «небо» для нашего города стало объектом угрозы. Да и ненадёжное это дело, самолёты: то ломаются, то теряются. Поездом и надёжнее, и дешевле. А главное — дольше. Что, как я теперь понимаю, возможно, и было причиной дальнейшего. Ибо дало моей расшатанной фантазии, уже и так балансирующей на проволоке реальности, слишком много времени и слишком мало отвлекающих факторов.

И в поезде, под монотонный стук колёс, в душном купе, пропахшем пивом и дешёвой колбасой, фантазия моя разыгралась не на шутку. Сценка сменилась резко, без затемнения. Я — вернее, мы — уже не в скрипучем плацкарте где-то между Чернозёмском и Екатеринбургом, а в послевоенном городке сорок седьмого года. Сентябрь, первые заморозки, «капустники». И мы с лейтенантом попали в бандитскую ловушку. То есть поначалу-то не знали, что это ловушка, только подозревали. Были тому причины.

Пришли покупать аккордеон. Лейтенант здорово играет. Тонкий слух и верные пальцы, которые с удивительным мастерством летали по кнопкам. А я, его пассажир-призрак, его незваный советчик, подсказал ему, что в декабре будет грабительская, пардон, конфискационная денежная реформа. Старые деньги превратятся в бумагу. А вот хорошая, Вещь — это надёжно. Аккордеон немецкий, «Хорнер» — как раз подходит. Инвестиция в будущее, с одной стороны дозволенный властью музыкальный инструмент, с другой — средство производства звуков. А звук — тоже может быть товаром.

Оказалось, продажа аккордеона — это преступный промысел. Банда работала просто: брали деньги, а потом покупателя убивали в соседнем закоулке, возвращая аккордеон. Эффективный, хотя и несколько однообразный бизнес-цикл.

Но не на тех напали. Вернее, не на того. Потому что действовал-то лейтенант, а я при сём лишь присутствовал, запертый в его черепной коробке. Словно смотрел стрим какой-то игры, слэшера от первого лица. Жутко, кроваво, играет лейтенант, а я лишь зритель.

Помог, как это часто бывает не только в кино, но и в жизни, кадровый вопрос. Главарь захотел завербовать лейтенанта. Банда у него была неважнецкая — отбросы, шпанка. А тут — настоящий боевой офицер, прошедший всю войну, с холодными глазами и ясной головой. Ценный кадр. Вот и поставил главарь лейтенанта перед выбором: вступай в банду или умри на берегу Терновой старицы.

Он, главарь, человек смелый. Лётчик-истребитель, герой, грудь в орденах. Но мирная жизнь, с её очередями, карточками, унижениями и нищетой, оказалась ему не по зубам. Не хотел мириться, не хотел терпеть, не хотел становиться винтиком. Вот и пошёл в душегубы, делать жизнь с товарища Стеньки Разина. Однако нашла коса на камень. Лейтенант терпеть тоже не собирался. Особенно когда дело касалось угроз.

Что было дальше — кровавый кавардак. Не цирковая феерия минут на пятнадцать, с флик-фляками и зубодробительными ударами пяткой в челюсть, а короткая, жестокая, эффективная работа. Всё решили мгновения. Лейтенант не был суперменом. Он был профессионалом выживания. И он выжил. Один против четверых. Победил, и с аккордеоном направился домой.

И здесь, на этом самом, казалось бы, победном кадре, меня резко, с болезненным щелчком, выбросило. Как пробку из шампанского. Обратно в поезд. Только поезд наш был уже не в порядке. Мы как раз Волгу пересекали по длинному мосту. И что-то пошло не так. Не с моей головой, а с самим миром. Страшный, рвущий уши скрежет металла. Грохот. Мир опрокинулся на бок. Стекло посыпалось дождём осколков. Крик, нечеловеческий, всеобщий. Я успел подумать: диверсия. Подорвали мост. Вместе с нами. В общем, финита. А дальше — тьма. И тишина, какая бывает только в самом центре катастрофы, когда звукам ещё предстоит долететь до сознания.

Очнулся я не в разбитом вагоне, не в больнице, и уж тем более не в раю, адаптированном для филологов. Я очнулся в комнате лейтенанта. На его кровати. В его теле.

А сам лейтенант? Где он?

Я временно выбыл, — услышал я голос. Тот самый внутренний голос, о котором слагают легенды, анекдоты и диссертации по психиатрии. Не из соседней комнаты, не из-за двери. Изнутри. Из самой глубины сознания, из того тёмного чулана, где я, Андрюша, недавно был незваным гостем.

Выбыл на неопределённый срок. Контузия, отравление, просто устал. Так что теперь уж ты сам, браток, старайся. Не бойся, свинья не съест.

На этом внутренний голос, голос подлинного Павла Соболева, заглох. Оставив меня в тишине общего, а теперь уже моего тела.

И что, спрашивается, мне делать?

Я чувствовал себя, как заурядный актёр, которого внезапно вводят в главную роль. Исполнитель главной роли заболел, запил, уехал в Магадан, не то и не тем сказал. В общем, выбыл. А билеты проданы, публика в нетерпении топчется в фойе, занавес вот-вот взлетит. Иди, работай, твой шанс, не упусти.

Роль-то не сказать, чтобы уж совсем незнакомая. Но одно дело слышать «Быть или не быть», и совсем другое — говорить это самому.

Но я, странное дело, не испугался. Напротив. Появился азарт. Это мой шанс. Пусть жуткий, путаный, пахнущий кровью и страхом, но ШАНС. А главное — деться-то некуда. Не прятаться же под кровать, в самом деле! Хотя мысль была до чрезвычайности заманчивой, если начистоту — я бы и спрятался. Но понимал — не поможет. Рано или поздно придётся выйти