Учитель Пения - Василий Павлович Щепетнёв

с ее будуаром, и коньяк, и эта «случайная» поездка — была написана заранее. Меня проверяли. На прочность, на смекалку, на алчность. И на готовность. Я посмотрел на футляр в коляске мотоцикла.

— Ага, — сказал я свободной рукой, медленно почесывая затылок. — Вечный аккордеон, получается. Круговорот вещей в природе. Сейчас меня того, убьют — и в речку, с гирей на шее. А аккордеон назад вернется, к Валентине. Ждать нового покупателя. Верно я мыслю?

Капитан рассмеялся. На этот раз смех был искренним, раскатистым, полным одобрения.

— Смышлёный! Черт возьми, смышлёный! Мне такие и нужны! Не тупые исполнители, а с головой. И у тебя, Павел, выбор — простой, как мычание. Либо со мной идти, либо в воду, на корм местным ракам. Тут раки, говорят, отменные, в этой старице. Сам я раков не ем, почему-то не хочется.

Он сказал это так, будто предлагал третью рюмку коньяка. Не угрожал. Констатировал. Я посмотрел на кусты. Красные огоньки всё еще тлели там, в глубине.

— А ты не боишься, — начал я, подбирая слова, — что я сейчас соглашусь, кивну, улыбнусь, а сам, как только мы вернемся в город, побегу прямиком в милицию? Или в горком? И все ваше геройское предприятие — коту под хвост?

— Обижаешь, лейтенант! — Капитан сделал лицо оскорбленного достоинства, но в его глазах играли веселые, холодные искорки. — Ты же не дурак. Ты понял, с кем имеешь дело. А главное — ты сам теперь соучастник. Ты купил краденый аккордеон. Ты пил коньяк, который куплен на деньги от ограбления. Ты принял предложение, зная его суть. Это уже не просто болтовня. Это состав. И потом… — он обернулся к кустам, и его голос, громовой, командный, прорезал ночь: — Эй, ребята! Сюда! Знакомиться!

Кусты зашевелились. Не сразу, неохотно. Потом из черной чащи терновника, с хрустом ломая под собой сухие ветки, вышли трое. Точно, они курили. И сейчас не выпускали папиросы изо рта. Они выстроились в небрежную шеренгу, три смутных силуэта в тесных пиджаках и кепках, надвинутых на лоб. Класс команды невысокий. Совсем никудышный. У одного из них, того, что пониже, из кармана брюк торчал небрежно заткнутый гаечный ключ. У другого руки были засунуты глубоко в карманы, и он сутулился, будто пряча лицо. Третий, самый молодой, нервно пощипывал себя за подбородок. Они смотрели на меня без интереса, с ленцой шакалов, хищников, которым надоело ждать.

— Вот, ребята, — представил капитан, будто экскурсовод у музейного экспоната. — Перед вами лейтенант Павел. В прошлом — герой. В настоящем — учитель пения. В будущем… Сейчас он решит. Будет он с нами, или нет. Так что, Павел? Решай. Публика ждет.

Все глаза были на мне. Шесть шакальих глаз — тусклых, равнодушных. Два глаза леопарда — зоркие, оценивающие. Капитан в любую секунду может вынести вердикт.

Но страха не было. Я жил не страхом, а чистым расчётом. Смотрел на всё со стороны. Как учили.

Я вздохнул. Глубоко. И произнес, стараясь, чтобы в голосе звучала правильная смесь покорности и цинизма:

— Чего уж тут решать, капитан. Арифметику ты мне объяснил. Лучше быть живым и при деньгах, чем мертвым и честным. Одно только… Аккордеон-то мой будет? Я ведь за него свои, кровные отдал.

Капитан снова рассмеялся, и за ним, нестройным хором, загоготала троица из кустов. Звук был противным, лающим. Так ведь шакалы

— Твой, твой, не бойся! — успокоил он. — Слишком уж приметно это — баянистов мочить. Ну раз, ну два — и слух пойдет. А дальше в городе сообразят, начнут искать закономерность. Нехорошо.

— Почему два, — поправил я мрачно. — Три. Двое из второй школы, один из «Карлуши». Тот, что передо мной очередь занимал.

На лице капитана на миг мелькнуло неподдельное уважение.

— Я же говорю, смышленый! — Он подмигнул своим людям, и те одобрительно загудели. — Вообще-то, если уж начистоту, пятеро их было. Но всё, хватит, пора менять пластинку. Значит, ты со мной? Окончательно и бесповоротно?

Я посмотрел на троицу. На их пустые, жадные лица. На их руки, привыкшие к краже, а не к бою. И медленно кивнул.

— С тобой, капитан. А эти… — я качнул тростью в их сторону, не скрывая презрения. — Я бы с такими в разведку не пошел. Дисциплины никакой. Курят в засаде — куда это годится?

Капитан вздохнул, с тем видом, будто я напомнил ему о неприятной, но необходимой обязанности.

— Уж какие есть. Пока. А дисциплину… дисциплину мы сейчас поправим. Наглядным уроком. — Он повернулся к троице, и его голос стал плоским, как лезвие лопаты. — Серый. Хмырь. Три-четыре.

Что-то щелкнуло в воздухе. Не физически, а психологически. Двое из троих — тот, что с ключом, и сутулый — отбросили папиросы и в одно мгновение скрутили руки третьему, тому, что помоложе и пощипывал подбородок. Делали они это не очень ловко, с толчками и хриплым сопением, но третий подвоха не ожидал. Да и с виду не был богатырем. Его руки были заломлены за спину с глухим, болезненным хрустом. Он ахнул, но не крикнул. Его поставили на колени. Он задрожал, и в лунном свете я увидел, как по его щеке ползёт блестящая полоска.

Капитан подошел к нему, заслонив собой луну.

— Ты вчера, в ларьке на рынке, взял пачку папирос, не заплатив, — сказал он тихо, почти ласково. — Хозяин побежал за тобой, ты его ударил. По лицу. Нашелся свидетель. Это — недисциплинированность. Это — риск. У тебя что, денег нет? Ты светишься. А я не люблю, когда мои люди светятся.

Юнец что-то прошептал, слова слились в непонятную, мокрую мольбу.

Капитан обернулся ко мне. Его лицо было спокойным, даже усталым.

— Видишь, лейтенант? Мы наводим порядок. Внутренний. Без порядка — никак. Ты с нами. Ты теперь часть порядка. Понял?

Я смотрел на юнца на коленях, на двух других, державших его, на капитана, который решал судьбу человека с той же легкостью, с какой час назад решал судьбу аккордеона. И понял, что выбор, который я только что сделал, не был выбором между жизнью и смертью. Он был выбором между одной смертью и другой, более медленной, но неизбежной. И моя новая жизнь, только что начавшаяся под холодной луной на терновой старице, уже пахла речной тиной, дешевым табаком и кровью. Я кивнул. Понял.

Луна замерла в небе, как судья,