Учитель Пения - Василий Павлович Щепетнёв

выносящий приговор. И приговор уже был произнесен, только механизм приведения его в действие требовал последнего, решающего толчка. Воздух на старице стал густым, как патока, пропитанный запахом страха, речной сырости и дешевого табака.

— Ты говорил о горкоме и милиции, лейтенант, — голос капитана Виталия прозвучал тихо, почти задушевно. — Так вот она, проверка. Настоящая. Не на словах, а на деле. Ну-ка, Серый…

Тот, кого он назвал Серым — коренастый, с лицом, словно вырубленным топором из полена, — нехотя вытащил из кармана куртки коленопреклоненного нож. Не глядя на владельца, он тряхнул запястьем с неожиданной ловкостью, и лезвие блеснуло в лунном свете, издав тонкий, зловещий щелчок. Это был не финский складень, не сапожный резак. Это был инструмент.

— Значит, сделаем так, — сказал капитан, и в его голосе зазвучали ноты экзаменатора, принимающего выпускной зачет. — Але!

Серый, не целясь, бросил нож капитану. Тот поймал его на лету, схватил за рукоять. Чисто, профессионально, без суеты. Хорошая реакция. У летчиков, прошедших ад воздушных боев, она часто отточена до инстинкта. У кого реакция плохая — те давно лежат в сырой земле где-то под Сталинградом или в Германии, и над ними растет трава.

— Держи, лейтенант, — капитан метнул нож обратно. Но не в мои руки. Он вонзил его в землю в полушаге передо мной, так что рукоять задрожала, издав глухое «бззз». — Берешь нож. Подходишь. И режешь Чубарого. Аккуратно, по горлу или под ребро — как удобнее. Это и будет твой… билет. На новое кино. На жизнь с хорошим коньяком. Понял?

— За что, Ястреб⁈ За что⁈ — закричал юнец. Его голос сорвался на визгливый, животный писк. Он дернулся, но двое других держали его мертвой хваткой. — Я ж тебе верный! Я всё делал!

— За то, — ответил капитан с ледяным спокойствием. — Я предупреждал — в засаде не курить? Предупреждал? А ты курил. Как последний салага на первом дежурстве. Если бы это не мы были, а мусора из угрозыска — всех бы положили на этом месте. Ты светился, как ёлка на площади. Рисковал всеми.

— Так не я один курил! — захлебнулся юнец, и по его грязной щеке поползла новая струйка. — Все закурили! Серый закурил, Хмырь закурил! Я ж не один!

Капитан медленно кивнул, как будто ждал именно этого.

— Серому и Хмырю я такой приказ дал — закурить. Чтобы тебя, дурака, проверить. На дисциплину. На выдержку. А ты проверку не прошел. Как щенок, потянулся за старшими. Ненадежный ты. Гнилой.

— Я больше не буду! Клянусь матерью, не буду! Я ж по твоему же приказу двоих кончил! Я свой! — он рыдал теперь, и слюни пузырились у него на губах.

— Свой ли, чужой — сейчас и узнаем, — холодно отрезал Ястреб. Его глаза, блестевший в темноте, уперлись в меня. — Ну, лейтенант? Готов к вступительному экзамену? — И, не дожидаясь ответа, он достал из кармана своей кожаной куртки пистолет. Не наган, не ТТ. Что-то более компактное, похоже, трофейное. С глухим, маслянистым щелчком он дослал патрон в патронник. — Страховка. На случай, если у тебя дрогнет рука или проснется ненужная совесть. Я её быстро усыплю.

Все смотрели на меня. Юнец — с дикой, немой мольбой. Его палачи — с тупым любопытством. Капитан — с холодным вниманием опытного хирурга перед ампутацией.

Я медленно, будто через силу, наклонился. Моя тень легла на рукоять ножа. Пальцы сомкнулись вокруг нее. Холодная сталь, тёплые деревянные накладки. Я поднял его. Взвесил на ладони, прикидывая баланс. Знакомая вещица. Нож-стропорез, немецкий, люфтваффе. Предназначен для того, чтобы в падающем самолете перерезать стропы парашюта. Можно носить в кармане, не боясь порезаться — лезвие прячется в рукоять. Изящная и смертоносная игрушка. Я видел такие. Держал в руках. Даже пользовался.

— Ну, лейтенант, чего ждешь? Рассвета? — подгонял капитан. — Или непривычно убивать?

— За войну, капитан, я много чего нагляделся, — сказал я флегматично, почти сонно, поворачивая нож в руке, чтобы лезвие поймало луну. — И не только нагляделся. Думаю вот о другом… Как бы в крови не испачкаться. А то приду домой, а на пиджаке — пятно. Мать почистит, понятно, но вопросы пойдут. Откуда, мол, да что. Оно мне нужно? Внимание лишнее?

На лице Ястреба вновь мелькнуло то самое одобрение, смешанное с легким раздражением.

— И в третий раз скажу — смышленый. Думаешь верно. Однако, время-то идет. Луна высоко. Милиция иногда и сюда заглядывает. Или рыбак какой придёт.

Я вздохнул, как человек, принимающий неизбежное.

— Значит, сделаем так, — повторил я его же фразу, и мне показалось, что уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. Ему должно было понравиться это эхо, эта игра в ученика и учителя.

— Але! — крикнул я.

И метнул нож. Только не в стоящего на коленях юнца, а в Серого, того, что стоял слева и держал жертву.

Все произошло в одно спрессованное мгновение, которое растянулось в восприятии на целую вечность. Лезвие, блеснув, описало короткую, смертельную дугу. Капитан, Ястреб, инстинктивно следил за полетом ножа, и его пистолет на миг качнулся в сторону. Этого мига мне хватило.

Пока нож еще был в воздухе, моя левая рука рванула трость. Не просто трость. Я успел провернуть набалдашник. Сработала пружина, тихо щелкнув, и из нижней части трости выдвинулось на шесть дюймов узкое, обоюдоострое жало превосходной чешской стали. Прага. Там, где делали мечи, кинжалы, доспехи. А затем изящное оружие для джентльменов, которым приходится ходить по краю.

Я метнул трость. Резко, точно, всем телом. Капитан среагировал. О, да, летчики — они такие. Он прыгнул в сторону, пытаясь одновременно увернуться и прицелиться. Если бы он выбрал что-то одно — увернуться или прицелиться и выстрелить — возможно, у него был бы шанс. Но он захотел и того, и другого, и в этом была его ошибка. Недаром в учебниках тактика предупреждает о недопустимости погони за двумя зайцами. Я — другое дело. Меня учили другой науке. Той, где выживает не тот, кто быстрее бьёт, а тот, кто быстрее думает.

Стальное жало трости вошло ему под ребра, чуть левее центра. Не в сердце. В легкое, наверное. Он ахнул, не крикнул, а именно ахнул, как человек, неожиданно окунувшийся в ледяную воду. Пистолет выстрелил, но выстрел ушел в темное небо, осветив на миг верхушки терновника. Капитан рухнул на колени, потом набок,