Восхождение Морна. Том 5 - Сергей Леонидович Орлов

разглядеть. Юбка казалась вызывающе короткой для девушки, которая привыкла прятаться в безразмерной мантии, словно улитка в надежной раковине. Сама же мантия и вовсе бесследно исчезла.

Внешность тоже претерпела немало изменений: растрёпанные волосы, расправленные плечи и чеканный, уверенный шаг. Больше никакой привычки жаться к стенам, будто каждый встречный — затаившаяся угроза, а единственная цель в жизни — слиться с интерьером и стать невидимкой.

Теперь она летела через коридоры Академии с таким видом, словно занималась этим с самого рождения. Со стороны могло показаться, что она наконец-то излечилась от вечных страхов, обрела внутренний стержень и внезапно познала радость свободы. Это было очень неплохо и я бы с удовольствием хотел бы в это поверить, если бы не одна прозаичная деталь.

Когда на повороте под сводами арки ветер донёс до меня её шлейф, пазл сложился в куда более приземлённую картину. Маша была не просто не в себе, нет… она была беспросветно, монументально пьяна. Причём, судя по тому, с каким воодушевлением она штурмовала пространство, стадия «тихого созерцания» её миновала, уступив место фазе абсолютного всемогущества.

— Маша! — крикнул я, пытаясь не отставать. — Ты до-скольки вчера пи…

— Потом! — бросила она на ходу, даже не обернувшись. — Быстрее!

И она снова прибавила скорость.

Мы вихрем ворвались во внутренний двор, распугивая зазевавшихся студентов, и нырнули в очередной узкий проход. Маша неслась впереди, с поразительной ловкостью лавируя в толпе. Временами она буквально прокладывала себе путь локтями, будто внезапно решила, что в расписании Академии на сегодня назначен «день большого тарана».

И только на середине следующего перехода до меня добрался холод.

Сначала он казался обманчиво безвредным — лёгкий сквозняк, какой бывает в сырое утро после затяжного дождя. Но стоило сделать пару шагов, как стало ясно: погода здесь ни при чём, так как холод был магическим. Тем самым, «неправильным» льдом, от которого воздух внезапно тяжелеет, превращая каждое дыхание в колючее облако пара, а кожа на лице неприятно стягивается, будто по ней медленно ведут осколком мокрого льда.

Маша, судя по всему, почувствовала то же самое, поэтому её и без того безумный темп стал ещё яростнее.

— Почти добрались! — бросила она через плечо, не сбавляя хода.

Спустя мгновение мы пулей вылетели на главную площадь Академии, и причина её спешки предстала перед нами во всей красе. Студенты застыли неровным полукругом, выдерживая почтительную, пугающую дистанцию. В толпе царило несвойственное этому месту молчание: ни шепота, ни привычной суеты, ни смешков. Все замерли, пригвождённые к месту чем-то, что происходило в самом центре площади.

Серый камень академии уже покрылся белесой изморозью. Тонкие ледяные капилляры расползались от центра площади, жадно цепляясь за ступени, гранитные колонны и подолы мантий. Казалось, кто-то невидимый медленно опутывает здание гигантской призрачной паутиной, вытканной из инея.

И в самом сердце этого плетения застыла Серафима. Она выглядела так, будто завершала свое превращение в ледяную королеву: плечи напряжены до предела, пальцы хищно разведены. От её ладоней исходила такая стужа, что воздух вокруг них дрожал мутным маревом. Фиолетовые глаза полыхали — и это не был «красивый огонь» из дешевых романов, нет… это был тот самый взгляд, после которого люди неделями боятся смотреть в зеркала.

Прямо перед ней, вжатая в низкое каменное ограждение, стояла Злата. Лёд уже успел схватить камень за её спиной, вздымаясь по бокам двумя прозрачными рёбрами, словно челюсти капкана, готовые вот-вот сомкнуться. Казалось, ещё минута — и эта дура либо лишится чувств, либо пары пальцев, либо и вовсе — жизни.

Впервые с нашей встречи с лица рыжеволосой сошла вся напускная игра. Никаких томно изогнутых губ, никакого вызова или этой её походки самки богомола, уверенной, что мир населен лишь послушными самцами. Сейчас передо мной стоял загнанный зверь: глаза расширены от ужаса, дыхание рваное, плечи втянуты, а руки бьет мелкая дрожь.

Но важнее было другое — я сразу заметил отметины на её лице. Синяк под левым глазом уже успел потемнеть и начать желтеть по краям. Нижняя губа была разбита явно не сейчас — кровь на ней давно подсохла, а скулу пересекала фиолетовая дуга, которой было никак не меньше суток.

Кто бы её так не разукрасил, сделал он это явно не сегодня.

Я сделал два шага вперед, и резкий ледяной хруст под моими подошвами разнесся над притихшей площадью.

— Хватит, — произнес я.

Слова были сказаны без крика или лишнего пафоса. Сейчас нужно было успокоить ситуацию, а не раскручивать её до предела. И, как ни странно, этого оказалось более, чем достаточно.

Лед не исчез, но его продвижение остановилось. Морозное марево у ладоней Серафимы дрогнуло и замерло в неподвижности. Она резко, по-птичьи, повернула голову в мою сторону, и на краткое, почти неуловимое мгновение в её глазах вспыхнуло облегчение. Столь мимолётное, что любой другой списал бы его на игру света, но я всё-таки заметил.

Впрочем, секундой позже это чувство бесследно утонуло в новой волне ярости.

— Ты вовремя, — произнесла она пугающе тихо. — Я как раз заканчивала с этой тварью.

— Вижу…

Я сократил дистанцию, и толпа вокруг слаженно отшатнулась.

Маша тем временем застыла у колонны, судорожно сжав пальцы у самой груди. Умная девочка… несмотря на своё слегка «весёлое и бессмертное» состояние, она и не думала вклиниваться в противостояние двух людей с тяжёлыми характерами, предпочтя просто привести того, кто был способен поставить в этой истории точку.

Я вновь посмотрел на Злату, и она дёрнулась от моего взгляда, как от удара. Теперь в ней жил не напускной испуг, а настоящий животный страх, от которого веяло желанием вцепиться зубами в любого, кто подойдёт слишком близко. Не задерживаясь на ней, я перевёл взгляд на Серафиму и максимально спокойно спросил:

— Это ты её так отделала?

Наступила тяжелая пауза. Серафима моргнула, словно не сразу осознав мои слова, а затем её лицо судорожно дернулось, выдавая внутреннюю бурю.

— Конечно не я! — рявкнула она, и от этого крика лед под ногами студентов отозвался резким, отчетливым треском. — Она уже приползла такой! Видимо, нашелся кто-то, кто наконец решил объяснить этой твари, чем оборачиваются её попытки портить людям жизнь!

Злата вскинулась, будто от хлесткой пощечины, и замерла, не сводя с Серафимы взгляда, полного такого ужаса, какой бывает перед лицом неминуемой гибели. Ни колкости, ни привычного шипения в ответ — лишь мертвенная бледность и до белизны стиснутые зубы. Наблюдать за этим было по-настоящему странно: чтобы Ярцева