7 дней катастрофы - Константин Николаевич Буланов

— Понятно. Может оно и к лучшему, — слегка покивал головой Александр Павлович. — А то у нас, пока ты отсутствовал, как раз в 4-й армии едва не случилось громкое чрезвычайное происшествие. Очень громкое! Буквально!

— Меня ведь всего сутки не было! — не сказать что простонал, но уж точно безрадостно произнес командующий Западным фронтом. — Что там ещё произошло?

— Диверсия. Почти удавшаяся. На артиллерийских складах в Пинске. Тех самых, где до сих пор хранится чуть ли не треть всех боеприпасов 4-й армии. В процессе вывоза с них снарядов на временные полевые склады, были обнаружены заложенные в зданиях фугасы. И как мне уже сообщили исследовавшие их специалисты, рвани они, и от всех складов, а также от близлежащей базы ГСМ не осталось бы ровным счётом ничего,[1]- отчего-то принялся шептать нарком НКВД БССР, хотя поблизости никого лишнего не наблюдалось. — Мало того! Минувшей ночью у нас из Минска едва целый состав с тяжёлыми танками не украли.

— Как это? Состав с танками? И украсть? — аж потряс головой Павлов в попытке уложить услышанное в своей голове. Только вот ничего у него укладываться не пожелало, поскольку он не представлял себе, как и для чего подобное вообще возможно было бы осуществить.

— А вот так! Явились уже сильно за полночь на станцию пять сотрудников НКВД, предъявили сопроводительные документы на эшелон с двумя десятками КВ-2 и приказали в срочном порядке перегнать его прямиком в Гродно![2]

— Сотрудников НКВД? — не сдерживаясь, откровенно выпучил глаза генерал армии.

— Ряженных, понятное дело, — удручённо отмахнулся рукой Матвеев. — Но, как меня заверяли общавшиеся с ними люди, документы-то с первого взгляда было не отличить от настоящих! Всё честь по чести — номер, подписи, печати. Потому, не имейся твоего прямого распоряжения по разоружению этих КВ, железнодорожники с охраной отдали бы состав, как миленькие, и даже не чирикнули бы при этом.

— Значит… обошлось? — непроизвольно затаив дыхание, уточнил Дмитрий Григорьевич. Всё же речь шла не о какой-то там незначительной мелочи. А о двух десятках тяжёлых танков! Пусть и подлежащих разоружению в связи с его распоряжением о превращении их в БРЭМ. Но, что ни говори, такое происшествие ему впоследствии ой как сильно могли припомнить многочисленные недоброжелатели, количество которых после его визита в столицу лишь возросло. Не помогло бы даже его отсутствие в этот момент в БССР. Свалили бы на него, как пить дать, всех собак.

— Обошлось, — утирая лоб и шею вытащенным из кармана платком, подтвердил старший майор ГБ. — Те для вида поскандалили, поскандалили, да и уехали ни с чем. А мы вообще узнали обо всём произошедшем совершенно случайно и лишь сегодня утром. Так что действуют, действуют эти самые сволочи из «Бранденбурга-800», о которых ты упоминал. И ведь где действуют, гады! В самом Минске! Да так нагло, будто у себя дома находятся!

— А им как раз пришла пора устраивать диверсии. Так как время мира вышло, — похлопав ладонью по своей планшетке, Павлов произнес те самые слова, которые его собеседник в равной степени насколько ожидал, настолько же и боялся услышать.

— Что в Москве решили? — тут же подобрался Матвеев.

— Решили, что роль груши для битья нам не интересна. Потому я привёз с собой приказы о формировании на основе ЗОВО полноценного Западного фронта и о приведении всех войск фронта в полную боевую готовность, — вновь похлопал Дмитрий Григорьевич рукой по своей планшетке. — Нам, наконец, дали право сбивать всё, что залетит на нашу территорию, уничтожать всех, кто пересечёт границу и даже осуществлять ответные действия на глубину до 60 километров на территории противника. Но только после того, как германская армия нанесёт по нам свой первый удар, — сделал он немаловажное уточнение, поскольку идею своего превентивного удара никто не стал даже рассматривать.

Больно уж сильно в верхах СССР опасались быть обвинёнными в развязывании войны, так как реакция западных стран могла быть очень разной. От радости по причине обретения союзника в войне с Германией, до опять же радости по причине возникновения «общего врага» в лице «красной угрозы», который мог бы заставить нынешних врагов сплотиться воедино, чтобы выступить против Советского Союза единым фронтом.

Такой вот широкий был разброс, с оглядкой на который советскому руководству приходилось, как вести свою внешнюю политику, так и реагировать на грядущее нападение на свою территорию.

Большая политика, будь она неладна, требовала от Советского Союза немалых кровавых жертв, чтобы этих самых жертв в конечном итоге не стало в разы больше, а ситуация — куда тяжелее ожидающейся.

Правда, сам генерал армии имел на сей счёт свои собственные мысли и замыслы, которые в самом скором времени и собирался притворить в жизнь. Зря он что ли всю последнюю неделю уделял столь много времени переформированию и приведению в хоть какое-то подобие боевой готовности всех авиационных полков своего округа?

— Странно. Я из Москвы пока что ничего не получал по своей линии, — нахмурив брови, слегка растеряно пробормотал Матвеев.

— Хм, — задумчиво протянул Павлов. — Я из Генштаба сразу же рванул на аэродром и после провёл полтора часа в небе. Так что тебе уже должны были успеть за это время спустить должные указания. Берия ведь тоже на заседании присутствовал. Может быть, ещё не расшифровали? — вопросительно уставился он на главного чекиста Белоруссии.

— Всё возможно, — явно недовольно дёрнул плечом старший майор ГБ, отлично помнящий относительно недавние рассуждения его нынешнего собеседника об отведении им всем роли этаких козлов отпущения из-за внутриполитической возни на «Олимпе советской власти». — Но время-то, сам знаешь, утекает.

— А если я, как командующий Западным фронтом, отдам тебе приказ на срочный отвод от границы всех пограничников и вообще частей НКВД? Примешь его к работе? — покумекав секунд десять над очередной возникшей проблемой, Дмитрий Григорьевич предложил единственное доступное ему решение.

— Сам ведь знаешь, что лишь твоих полномочий для подобного не хватит. Даже как комфронта! Под таким приказом нужны будут подписи всех членов военного совета округа, точнее говоря, теперь уже фронта, — развел в ответ руками Александр Павлович. — И не только мне, но и командованию армий тоже одного твоего слова будет совершенно