Лекарь Империи 20 - Александр Лиманский

её в своей дежурной укладке уже давно. Ни разу еще не пожалел, что взял ее с собой. Зная, как мне везет в плане несчастных случаев, укладка — это лучшее что можно было взять с собой в такую поездку.

Ника протянула мне иглу и флакон со спиртовым антисептиком. Я обработал кожу на грудной клетке пациента, по верхнему краю третьего ребра, чтобы не задеть межрёберный сосудисто-нервный пучок. Это азбука торакальной хирургии, которую вбивают в голову на первом году ординатуры, и она сидела во мне так прочно, что пальцы нашли точку сами.

Алексей Павлович увидел иглу у меня в руке и дёрнулся.

— Что вы делаете⁈

— Декомпрессию. Не двигайтесь и не сбивайте мне руку.

Я ввёл иглу.

Она прошла через кожу, подкожную клетчатку и упёрлась в плевру. Я чувствовал сопротивление тканей пальцами, так отчётливо, как будто Сонар никуда не девался. Прокол кожи, мягкий хлопок. Мышца, тугой. Упругая перепонка, за которой под давлением стоял воздух.

Я надавил. Плевра подалась.

Из канюли иглы с резким свистом вырвался воздух. Громкий, шипящий звук, который в тишине вагона показался оглушительным. Давление в плевральной полости начало падать, лёгкое получило пространство для расправления, и пациент судорожно, глубоко вдохнул. Грудная клетка расширилась, рёбра поднялись, и я увидел, как медленно синева начала сходить с его лица. Алексей Павлович смотрел на иглу, на порозовевшее лицо пациента, и выражение на его лице менялось. Уверенность, с которой он держал Искру на чужих сосудах, сменилась чем-то другим. Он понял, что лечил следствие, а я устранил причину, и разница между этими двумя вещами измерялась жизнью пожилого человека.

— Пневмоторакс, — произнёс он тихо. Голос его звучал констатирующе, без вопросительной интонации.

— Напряжённый клапанный, Искрой не лечится.

Алексей Павлович помолчал секунду, глядя на свои руки, всё ещё лежавшие на грудной клетке пациента, и на голубоватое свечение, которое продолжало держать гемостаз.

— Продолжать коагуляцию? — спросил он.

Вопрос был задан другим тоном. Я слышал этот тон от каждого члена моей команды, когда они упирались в предел своих знаний и признавали его.

— Продолжайте, — кивнул я. — Гемостаз нужен. Но держите дыхание пациента, скажите мне, если частота упадёт ниже двенадцати.

Алексей Павлович кивнул и вернулся к работе.

Я проверил иглу. Воздух продолжал выходить, но уже тише. Давление в плевральной полости выравнивалось. Пульс на сонной артерии сто десять, наполнение улучшилось. Давление, если прикинуть по пульсовому наполнению и цвету ногтевых лож, низковато, но для мужчины с гипертонией после кровопотери оно допустимо.

— Перчатки, — сказал я Нике. — И зажимы, если есть. Осколок нужно фиксировать, пока не доберёмся до стационара.

— Зажимов нет. Есть бинт и лейкопластырь.

— Давай. Фиксируем осколок бинтовой повязкой, извлекать не будем. Осколок тампонирует раневой канал и не даёт воздуху поступать дополнительно. Если вытащить, то получим открытый пневмоторакс, и всё, чего мы добились, пойдёт прахом.

Ника подала перчатки. Я натянул их и начал накладывать окклюзионную повязку вокруг осколка, фиксируя его в раневом канале и одновременно герметизируя рану. Бинт, лейкопластырь, кусок полиэтиленовой упаковки от стерильных салфеток, заклеенный с трёх сторон для создания клапана, это примитивно, но в полевых условиях работает.

Алексей Павлович наблюдал за моими руками. Он продолжал держать Искру на повреждённых сосудах, и свечение между его пальцами оставалось ровным, но взгляд был направлен на повязку и на последовательность моих действий.

— Окклюзионная с клапаном, — сказал он. — Три стороны заклеены, четвёртая открыта для выхода воздуха. Полевой протокол.

— Знаете?

— Читал. На практике не видел.

— Теперь увидели.

Пациент дышал. Лицо порозовело, цианоз ушёл, дыхательная частота снизилась. Пульс всё ещё частил, но наполнение было стабильным. Подкожная эмфизема не нарастала, значит, утечка воздуха из повреждённого лёгкого замедлилась или прекратилась.

— Жить будет? — спросила проводница из-за моей спины.

— Будет, — ответил я. — Но ему нужна больница. Ближайшая станция когда?

— Через час, Кутаиси.

— Отправьте сообщение на станцию, чтобы подготовили карету скорой помощи с хирургической бригадой. Проникающее ранение грудной клетки, напряжённый пневмоторакс, декомпрессия выполнена, осколок инородного тела без смещения. Пациенту нужен торакальный дренаж и ревизия раны в условиях операционной.

Проводница запоминая кивала, повторяя мои слова. И потом убежала.

Пациент стабилизировался. Я проверил пульс, наполнение приличное. Дыхательная частота, двадцать два. Подкожная эмфизема не нарастала. Для пожилого мужчины после проникающего ранения грудной клетки, декомпрессированного иглой, это отличные показатели.

— Ника, анальгин внутримышечно, два кубика, — сказал я. — И атропин наготове.

Ника уже набирала шприц. Игла вошла в бедро с первого захода. Через три минуты морщины боли на лице мужчины начали разглаживаться, дыхание стало ровнее.

Алексей Павлович сидел по другую сторону от раненого, привалившись спиной к стенке коридора. Свечение на его пальцах погасло. Руки лежали на коленях и на ладонях подрагивали мелкие мышцы. Это был характерный тремор после длительного удержания Искры, я видел такой у Ордынской после тяжёлых биокинетических процедур. На правом предплечье, чуть выше запястья, кожа покраснела и припухла, искровой ожог от перегрузки.

Он смотрел на меня. Лисья улыбка исчезла, и на её месте осталось лицо уставшего лекаря, который понимал, что произошло.

— Вы даже не использовали Искру, — сказал он, и в голосе его звучало профессиональное уважение, как у хирурга, впервые увидевшего работу коллеги из другой школы. — Вы определили смещение средостения пальцами? В такой темноте, через подкожную клетчатку пациента с ожирением второй степени?

— Анатомия не меняется от освещения, — ответил я, вытирая руки спиртовой салфеткой, которую Ника мне протянула. — Трахея смещена влево, шейные вены набухли, коробочный звук над правым лёгким. Классическая картина, описанная в каждом учебнике торакальной хирургии. Мне не нужна Искра, чтобы читать тело.

Алексей Павлович помолчал, глядя на свои подрагивающие пальцы.

— Я бы его потерял, — произнёс он тихо. — Пока я запечатывал сосуды, лёгкое коллапсировало, и я этого не видел. Я привык полагаться на Искру, а Искра в данном случае была бесполезна.

— Искра справилась с гемостазом, — сказал я. — Без вашей коагуляции он бы потерял ещё триста миллилитров крови, и тогда после декомпрессии мы получили бы геморрагический шок. Вы сделали половину работы.

Алексей Павлович поднял на меня глаза. В лунном свете из вагонного окна его лицо выглядело старше. Под глазами обозначились тени и тонкие черты, которые при улыбке складывались в обаяние, обнажили жёсткую, конструкцию лица мужчины, привыкшего к ответственности и к тяжёлым решениям.

— Половину работы, — повторил он. — Если бы меня учили так же, как вас, — может быть, обе половины.

Проводники подошли с одеялом и подушкой. Мы с Алексеем Павловичем осторожно помогли перенести пациента в ближайшее купе. Я уложил раненого на левый бок, здоровой стороной вниз, чтобы повреждённое лёгкое