Лекарь Империи 20 - Александр Лиманский

— Через час Кутаиси, — напомнила проводница из коридора. Голос у неё перестал дрожать, хотя руки она по-прежнему прятала в карманы фартука, чтобы скрыть тремор. — Телеграмму я уже отправила. Скорая будет ждать на перроне.

Я кивнул. Проводница ушла. Из соседних купе выглядывали пассажиры. Кто-то тревожно, кто-то с обычным человеческим любопытством. Я задвинул дверь купе, где лежал раненый.

— Ника, побудь с ним. Следи за дыханием, если частота упадёт ниже двенадцати, то зови.

Ника кивнула и села на край дивана рядом с пациентом, положив ладонь ему на запястье. Она считала пульс.

Я вышел в коридор.

Алексей Павлович стоял у окна в тамбуре между вагонами, прислонившись плечом стенке перехода, и смотрел в темноту за стеклом. Горы за окном угадывались только по очертанию. Черные провалы в звёздном небе, медленно ползущие, пока поезд набирал ход.

Я подошёл и встал рядом. Между нами было расстояние вытянутой руки, и в этом узком тамбуре мы оказались вдвоём.

— Вам нужна мазь от ожога, — сказал я, кивнув на его предплечье. — Если не обработать, через сутки пойдут волдыри.

Алексей Павлович посмотрел на покрасневшую кожу так, будто заметил ожог впервые.

— У вас и мазь с собой?

— У меня всё с собой. Профессиональная паранойя.

Он усмехнулся, и в этой усмешке лисьей геометрии не было. Просто усмешка уставшего человека, которого отпустило напряжение.

Я подождал, пока усмешка сойдёт с его лица, выдержал ещё секунду и заговорил.

— Алексей Павлович. Искра у вас поставлена неплохо. Гемостаз на двух межрёберных одновременно, это уровень мастера-целителя, как минимум. Шрам на левом предплечье от края операционного стола. Рукава вы закатываете по-лекарски, и пульс пальпируете тремя пальцами, а не двумя, как учат фельдшеров.

Я помолчал.

— Зачем спектакль с коммерцией и импортом лекарств? Зачем двое суток морочить голову попутчику, который сам лекарь и видит вас насквозь?

Алексей Павлович отвернулся от окна.

Лицо его изменилось. Обаяние дорожного рассказчика, лёгкость, всё это ушло и обнажилось напряжённое выражение. Между бровями обозначилась тонкая вертикальная складка, она означала, что человек принимает решение, которое будет стоить ему дорого.

— Послушайте, Илья Григорьевич, — начал он, и голос его звучал без прежних обертонов и тёплых модуляций, ровно и чуть глухо. — Это долгая история. Дело в том, что я…

Дверь тамбура с грохотом ударила о стену перехода, и в проём ввалились двое мужчин.

Первый, высокий, худощавый, лет сорока пяти, в расстёгнутом жилете поверх белой рубашки, с кожаным саквояжем в левой руке. Он тяжело дышал, и по его лбу бежал пот.

Второй, моложе, плотный, широкоплечий, с коротко стриженной светлой головой и красным от бега лицом. В руке он держал свёрнутый фартук, по виду, перевязочный материал, наспех скрученный из чего-то белого.

Первый, не обращая на нас внимания, проскочил тамбур и рванул дверь во второй вагон. Бросился по коридору к бурому пятну на полу, где десять минут назад лежал раненый, огляделся, заглянул в открытое купе, увидел пациента на диване и опустился рядом с ним на колени. Саквояж раскрылся на полу, и из него посыпались бинты, стерильные салфетки и маленький артефакт-фонарик на цепочке. Такие используют диагносты при осмотре зрачковых рефлексов.

Худощавый мужчина прижал два пальца к шее раненого. Пульс, сонная артерия, и одновременно поднёс артефакт к его глазам. Луч фонарика скользнул по зрачкам, худощавый проследил реакцию, и его пальцы переместились к повязке на грудной клетке. Он ощупал края окклюзионной, проверил иглу, оценил дыхательные экскурсии.

Всё это заняло у него секунд пятнадцать. Движения были чёткие, без единого лишнего касания. Я знал эту манеру. Так осматривают пациентов врачи скорой помощи с многолетним стажем.

— Отбой, Константин! — крикнул худощавый своему спутнику. — Пациент стабилизирован. Декомпрессия выполнена грамотно, дренаж на месте, окклюзионная с клапаном. Кто-то здесь очень хорошо знает полевую торакальную хирургию.

Он поднялся, отряхнул колени и повернулся к коридору.

Увидел меня. Увидел мои руки, я ещё не отмыл кровь до конца, и под ногтями оставались тёмные полоски. Увидел Алексея Павловича рядом, с закатанными рукавами и покрасневшим от искрового ожога предплечьем.

— О как, — сказал худощавый, переводя взгляд с моих рук на руки Алексея. — Вы тоже лекарь?

— Мастер-целитель Разумовский, — сказал я. — Муромский Диагностический центр. А вы?

Второй, тот, кого назвали Константином, вытер лоб и шагнул из тамбура в коридор.

— Мы из седьмого вагона, — сказал он, и голос у него был молодой, с заметным южным говором, не тем мягким акцентом, который разыгрывал Алексей Павлович, а настоящим ростовским оканьем. — Услышали крики, прибежали. Я подмастерье Бородин, из Ростова. А это, — он кивнул на худощавого, — Гурам Автандилович, хирург из Тифлиса.

Худощавый — Гурам Автандилович — коротко кивнул. Глаза его прошлись по мне оценивающе.

— Хирург из Тифлиса, — повторил я.

— Ну да, — подтвердил Константин. — Мы вообще не вместе едем. Гурам Автандилович в шестом вагоне, я в седьмом. Познакомились в вагоне-ресторане вчера за обедом.

— Бывает, — сказал я.

Я медленно обвёл взглядом троих мужчин, стоявших передо мной в коридоре вагона. Алексей Павлович, коммерсант из Москвы, оказавшийся лекарем с хирургическим шрамом на предплечье. Гурам Автандилович, худощавый тифлисский хирург с полевым саквояжем. Константин Бородин, молодой ростовский подмастерье с окровавленным фартуком.

Трое лекарей плюс я. Четверо опытных медиков в одном дипломатическом поезде, едущем через кавказские перевалы к Эгейскому побережью Османской Империи.

На поезд из двухсот пассажиров, при средней плотности лекарей в Империи, один практикующий лекарь на две тысячи населения, приходилось ноль целых одна десятая медика. Один, и тот с вероятностью в двадцать процентов.

Четверо — это отклонение от нормы. И это только те, кого я встретил лично, в трёх вагонах из двенадцати. Проводница упоминала мальчика с рассечением в четвёртом вагоне, которому зашили рану. Фельдшер из пятого вагона подходил к ней спрашивать, нужна ли помощь.

Минимум шестеро, может быть, семеро или больше.

Такие цифры не бывают случайными.

Кто-то собрал лекарей в этот поезд. Намеренно, под разными легендами, и отправил их одним маршрутом в одно и то же время.

— Скажите, Константин, — обратился я к ростовскому подмастерью, и голос мой прозвучал спокойнее, чем я себя чувствовал. — Вы тоже представлялись попутчикам коммерсантом? Или у вас была какая-нибудь другая легенда?

Глава 12

Константин побагровел.

Он раскрыл рот и отвёл глаза. Пальцы его левой руки, перепачканные засохшей кровью раненого, дёрнулись к карману жилета, нащупали пуговицу и стали ее крутить.

— Какая ещё легенда, — пробормотал он, не глядя мне в глаза. — Я лекарь. Ну,