Лекарь Империи 20 - Александр Лиманский

Он говорил правду.

Я не менталист и не владею ментальным зондом, но у меня есть опыт хирургического и реанимационного стажа и за этот опыт я научился отличать ложь от правды по микродвижениям лицевых мышц с точностью. Менталист Серебряного не врал. Он действительно ничего не знал о лекарях в поезде, и это его пугало.

Канцелярия ни при чём, Серебряный не подстраивал, и лекарей в поезд посадил кто-то третий.

— Тогда не вмешивайтесь, — сказал я и отступил на полшага, давая менталисту пространство. — Я сам выясню, кто они и зачем здесь. Это моя работа. Ваша, охранять. Продолжайте охранять.

Менталист смотрел на меня несколько секунд. За его спиной мелькали шпалы, и в этом тесном пространстве тамбура, между нами произошло нечто, не поддающееся медицинскому термину: перераспределение полномочий. Я лекарь, а он оперативник, и в нормальных обстоятельствах оперативник командует. Но обстоятельства давно перестали быть нормальными, и лекарь, с которым разговаривал этот оперативник, только что пережил арест Архивариуса, банкет с тремя древними духами и ночную торакотомию в тёмном вагоне.

— Хорошо, — сказал менталист. — Но при первых признаках ментального воздействия любого из них, я вмешиваюсь. Без предупреждения.

— Договорились.

Я толкнул дверь обратно в ресторан.

За нашим столом ничего не изменилось. Ника рассказывала Марине о храме Артемиды в Эфесе, и Марина слушала с той же застенчивой улыбкой, что и вчера. Константин ковырял кашу ложкой, рисуя на поверхности круги, и глаза у него бегали. Гурам пил чай мелкими глотками и смотрел в окно, и по его профилю я читал собранность человека, привыкшего ждать команду.

Алексей Павлович сидел ровно, пальцы его правой руки медленно вращали чайную ложечку на скатерти, и в этом вращении проступала та же нервная энергия, что у Константина с пуговицей, только контролируемая.

Я сел на своё место, положил салфетку на колени и взял рюмку. Коньяк за ночь никуда не делся. Константин, видимо, попросил у официанта оставить бутылку. Я плеснул себе на палец.

— Господа, — сказал я, и трое лекарей повернулись ко мне одновременно. — Давайте начистоту. Четыре лекаря в одном поезде, все едут в Османскую Империю. Плюс фельдшер в пятом вагоне, плюс тот, кто зашил мальчику лоб в четвёртом. Минимум шестеро. Вам не кажется это странным?

Константин уронил ложку. Она звякнула о край тарелки и упала на скатерть. Гурам перестал пить чай. Он медленно опустил чашку на блюдце, и фарфор отчетливо стукнул.

Алексей Павлович прекратил вращать ложечку. Все замолчали, и я считал секунды.

Ника перестала рассказывать об Эфесе. Обе женщины смотрели на своих мужей, и в воздухе над столом загустело ожидание.

Алексей Павлович поставил рюмку на стол.

— Всё, — сказал он. — Хватит. Надоело ломать комедию.

Он обвёл взглядом Гурама и Константина, и в этом взгляде была усталость, смешанная с облегчением.

— Мы все взрослые люди, — продолжил он. — Мы все понимаем, зачем здесь собрались. Мы все получили одно и то же приглашение, от одного и того же человека, через одни и те же каналы. Вместо того чтобы прятаться друг от друга и играть в шпионов, давайте объединим усилия и подумаем над диагнозом.

Гурам откинулся на спинку стула. Он глубоко выдохнул. По его лицу прошла волна расслабления. Мышцы вокруг рта разгладились, складка между бровями исчезла, и лицо его помолодело лет на десять.

— Наконец-то, — проговорил Гурам. — У меня голова пухнет от этой загадки. Двое суток еду и думаю только о ней.

Константин подхватил ложку со скатерти, вытер её салфеткой и ткнул ею в сторону Алексея Павловича.

— Слава богу, — выдохнул он. — Можно больше не притворяться. Я чуть не лопнул вчера, когда в тамбуре пришлось нести чушь про родственников в Эрзуруме. У меня в Эрзуруме вообще никого нет. Я даже не знаю, где этот Эрзурум.

Марина тронула Алексея Павловича за руку. Она не выглядела удивленной, она знала. Она знала с самого начала, и её застенчивые улыбки, и мигрень, и белёвская пастила, всё это было частью его легенды. Она играла свою роль терпеливо, ни разу не сбившись.

Я сидел с рюмкой коньяка в руке и смотрел на троих лекарей, тридцать секунд назад бывших попутчиками с неубедительными легендами, а теперь ставших чем-то другим. Командой. Тремя специалистами, объединенными общей задачей, и задача эта, судя по их лицам, горела у каждого из них под кожей, изматывала и не давала спать.

У меня во рту пересохло. Я сделал глоток коньяка, тепло прошло по горлу, но не согрело.

— Простите, — сказал я, и голос мой прозвучал тише, чем я рассчитывал. — Над каким диагнозом?

Глава 13

Трое переглянулись.

Первым не выдержал Константин.

— Вы серьёзно? — он подался через стол, едва не опрокинув солонку. — Вы ничего не знаете? Вообще ничего?

— Константин, — Гурам положил ему ладонь на предплечье, — дай человеку кашу доесть.

— Какую кашу? — Константин ткнул пальцем в мою тарелку. — Он сидит тут, ест овсянку, а в Измире лежит пациент, которого уже двенадцать лекарей смотрели, и они расписались в бессилии, а он ничего не знает!

Алексей Павлович откашлялся.

— Илья Григорьевич, я объясню. Два месяца назад по медицинским каналам прошло закрытое приглашение. Без подписи, печати и обратного адреса. Только клиническая выписка на трёх листах и маршрут: экспресс до Стамбула, пересадка на пароход, Измир. Оплата проезда, проживания и суточных приложена. Гонорар за консультацию шесть тысяч рублей. За постановку диагноза, в десять раз больше.

— Шестьдесят тысяч, — уточнил я вслух, откладывая ложку.

Константин кивнул с видом человека, видевшего эту сумму каждую ночь во сне.

— И это ещё не всё, — продолжил Алексей Павлович. — Тот, кто вылечит пациента, получает должность одного из личных лекарей самого султана. С дипломатическим иммунитетом, собственной исследовательской клиникой в Стамбуле и доступом к закрытым архивам Медицинского корпуса Султаната.

Гурам тяжело вздохнул и отодвинул чашку.

— Для нашего брата это вершина, — произнёс он. — Я в Тифлисе работаю хирургом уже двадцать два года и сделал полторы тысячи операций. Хороший хирург. Жена, трое детей, старшая в университете. Если бы я получил эту должность, мои внуки учились бы в лучших клиниках Европы. Мои ученики получили бы доступ к тем архивам, которые сейчас закрыты для всех, кроме придворных.

Он замолчал и повернул чашку на блюдце. Фарфор тихо скрипнул.

— Поэтому я здесь, — закончил Гурам. — Поэтому мы все здесь.

Марина положила ладонь на руку мужа. Алексей Павлович накрыл её пальцы своими и продолжил ровным голосом:

— Пациент, Кемаль-паша. Троюродный племянник Султана. Молодой, ему тридцать шесть лет. До болезни,