Сухой Лиман - Павел Смолин

— Что это?

— Удостоверение какое-то. По-украински.

— Имя видишь?

— Матвиенко, — он наклонил к лампе. — Остап. Из сотни. «Сотні» — роты у них.

— У кого?

— У них. — Калюжный показал на удостоверение. — Тут, погляди. Эмблема не румынская.

Я посмотрел. На углу удостоверения — маленький значок: что-то вроде трезубца, ниже надпись «ОУН». Понимаю. Суки.

— Бандеровцы, — без нужды добавил Калюжный. — С румынами половина пришла. Я слыхал ещё в Севастополе, перед тем как нас сюда перевели. Буковинский курень их называют. С Черновиц, оттуда.

— Буковинский курень.

— Та. У них там своё кадровое подразделение. Идут с румынами как проводники, переводчики, связные. По-русски говорят, по-украински, по-немецки, по-румынски — все.

— В первый раз вижу.

Вижу — впервые, но знал.

— А мы тут до них не доходили. Они в тылах сидят, не на передовой. Этот — видать, на разведку выскочил. Смотри — тут, во вкладыше, имя командира есть — Гордиенко Микола Петрович. 1908 года рождения. Уроженец Черновиц. Командир сотни «Буковинського куреня».

Тридцать три года. Старше меня. Старше Сидорина, и сильно.

Хасанов молча положил на ящик еще одни листок. Точнее — листовку.

Я развернул. На украинском, печатная, с заголовком крупно. Под заголовком — текст на двух языках, столбцами: украинский и немецкий.

— Шо там? — спросил Калюжный. — Ну-ка, — взял листовку. — «До у українських братів…».

Текст был стандартный — свобода, борьба с большевизмом, евреями и москалями и стабильная кормежка как основа пропаганды. Подпись внизу — «Провід ОУН». Печать.

— Мало дають, — решил не переходить на другую сторону Калюжный.

— Предатель — всегда предатель, и отношение к нему как к скоту, — кивнул я. — Пока полезен — терпят, а когда перестает… — развел руками.

— Суки! — оценил Сашка. — Родину за паек немецкий продают!

— Давить гнид, — солидно добавил Владимир.

Дальше мы посмотрели тетрадку. Тетрадь была толстая, потрёпанная, в коричневом переплёте. Я открыл. Записи карандашом, неровно — очевидно, в полевых условиях. Тоже украинский, но рукописный. Имена. Список имён — человек на тридцать. Адреса. Какие-то пометки рядом. Я не разобрал детали.

— Так, раз список имен, значит надо отдать тетрадь особисту, — вздохнул я.

Не хочу с ним знакомиться.

— Ты командир, тебе и честь, — ухмыльнулся Калюжный.

— Отнесу, — решил я. — Но утром — один хрен командиры спят.

И правильно делают.

* * *

Плотно обдумав за ночь Петрово «ты командир, тебе и честь», с утра я направился не к особисту, а к ротному. Может сам отнесет, а я на позиции спокойно посижу?

Семь утра, Кравченко уже на рабочем месте. Часовой как всегда проверил мои документы и спросил:

— Зачем к ротному?

— Список с мертвого предателя сняли ночью, — ответил я. — Полагаю — с другими предателями.

— Понял, — пропустил меня часовой.

Старлей сидел за столом — как обычно, разгребал бумаги и пил чай.

— Товарищ лейтенант, разрешите доложить, — козырнул я в ответ на вопросительный взгляд.

— Докладывай, — разрешил он.

— Ночью до «нейтралки» сходили, по приказу товарища взводного. Искали секреты, нашли один — мертвый, соседи поработали. В ходе обыска было обнаружено, что один из мертвецов — украинец-предатель. В его планшете нашли тетрадку со списком имен. Полагаю — тоже предателей.

— Показывай, — махнул рукой ротный.

Я положил на стол планшет. Кравченко открыл. Перебрал бумаги. Дошёл до удостоверения мертвого ОУНовца. Замер.

— ОУН.

— Так точно.

— Где они тут?

— Калюжный сказал — «Буковинский курень». С Черновиц. Сидят в тылах у румын, переводчики и связные.

— Угу.

Он залез в удостоверение, нашел рукописный вкладыш, полистал свою тетрадь, чему-то кивнул, закрыл и посмотрел на меня:

— Сидорин. Никому больше не говори. Понял?

— Понял.

— Я сегодня же отправлю в дивизию. К Рудько.

— Это наш особист?

— Да. Капитан ГБ. Сведения потенциально полезные. О наличии предателей на нашем участке мы подозревали, но подтверждений не было.

Кравченко взял со стола портсигар, взял папиросу, закурил.

— В августе мы взяли пленных. Один из них как-то слишком хорошо говорил по-русски. Я тогда подумал — может, и не румын вовсе, а кто-то из них. Передал Рудько. Что Рудько с ним сделал — не знаю, дальше не интересовался. Все?

— Все, товарищ лейтенант.

— Свободен. Если Рудько захочет с тобой сам поговорить, найдет. Не теряйся, а то знаем мы тебя.

— Так точно!

* * *

Капитан Рудько появился у нашей землянки на следующий день, к вечеру. Я в это время сидел снаружи, чистил трофейный пистолет. Тот самый, что снял с убитого ОУНовца — оказался маленьким «парабеллумом», 7.65, аккуратный. Я его разобрал, протирал маслом. Хрен Бережному сдам, пусть у меня будет.

Шаги по ходу сообщения — не тяжёлые, ровные. Я поднял голову. Подошёл человек в форме без знаков различия — синие петлицы голубоватого оттенка, выглажены. Сапоги чищены до блеска. Лицо — худое, гладко выбритое, серые глаза без выражения. Лет тридцать пять.

— Сидорин?

— Так точно.

— Капитан Рудько. Пять минут.

— Так точно, товарищ капитан.

Я отложил пистолет, встал. Рудько кивнул в сторону:

— Отойдём.

Мы отошли за нашу землянку. Никого. Рудько сел на бревно, не глядя на меня. Я остался стоять, потому что приказа садиться не было.

— Сидорин. Документы вчера принёс ты?

— Так точно.

— Расскажи коротко: где, когда, как нашёл?

Я рассказал. Не отступая от того, что было: ночная разведка, наткнулись на убитых, сняли всё, что было, принесли. Рудько слушал, не перебивая. Когда я кончил, он молчал ещё секунд десять.

— Сидорин. Этот — Гордиенко Микола — тебе раньше где-то встречался?

— Никак нет.

— В разговорах с кем-либо упоминался?

— Никак нет.

— А название «Буковинский курень»?

— От Калюжного впервые услышал.

— Кто такой Калюжный?

— Так точно. Мичман флотский, в моём отделении.

— Что он рассказывал?

Я повторил, что Калюжный сказал: ОУН, Буковинский курень, переводчики и связные, идут с румынами.

— И всё?

— Всё.

Рудько помолчал. Потом достал из кармана небольшую тетрадку и начал записывать:.

— Сидорин. Что я сейчас скажу — запомни. И передай Калюжному, если найдёшь нужным. Имя Гордиенко — забудь. То есть — помни внутри, но в разговорах не упоминай. Если услышишь, что кто-то называет