Сухой Лиман - Павел Смолин

В половине шестого мы были на позициях. Кравченко в землянке передавал по полевому телефону что-то комбату. Кулик ходил по ходу сообщения. Бережной обходил линию и поднимал бойцам боевой дух анекдотами.

В шесть — тишина. Минут пять — тишина. Я в свой бинокль смотрел на их сторону — двести метров до их передовой, дальше холм. Никого.

И тут я заметил движение. Не с фронта, как рассчитывало командование, а с фланга, в складке. Лично я именно там бы на месте румын и пошел, поэтому туда и смотрел.

— Движение справа! — заорал я.

Отделение тут же начало палить, а соседи замешкались в ожидании приказа своих командиров. Секунд на пять — нормально.

До того, как мы открыли огонь, враги успели скопиться в складке. Не цепью — двойками, тройками. Густо, плотно, и уверенно — они думали, что мы их не видим и рассчитывали на то, что по складке нам работать будет неудобно. Просчитались — именно туда я волевым решением установил пулемет нашего отделения. Кулик на него посмотрел, почесал под фуражкой и решил не мешать. Повезло.

Пулеметчиком у нас числится Гонтаренко. Помогает ему Петренко. Пулемет лупил короткими, экономно, правильно, как я учил. Короткие учения были, на три ленты всего, но лучше, чем ничего. Хасанов из соседней ячейки бил из карабина — точно, размеренно. Сашка справа от меня стрелял молча, аккуратно целясь. Колька старался не отставать.

Не плошал и я, эффективно потратив три обоймы. Мальцев… Нормально — работает как в тире, хладнокровно и точно. Румыны поняли, что попали в ловушку, залегли и почти не двигались.

— Пулемет — стоп, — скомандовал я, чтобы не тратить лишние патроны. — Другие — работаем на подавление! Не даем подняться!

Минут на десять стало почти тихо — мы старались стрелять только по подставляющимся, а их почти не было — лежат, подавлены огнем полностью. Еще пять минут, и румыны начали откатываться, оставив в складке человек пятьдесят.

— Трофеев привалило! — подбодрил я народ.

Вовремя — с фронта пошла вторая волна. Серьезная — полными эшелонированными цепями.

— Пулемет на центр! — скомандовал я.

Гонтаренко быстро снял пулемет и побежал с ним к запасной позиции. Петренко замешкался, собирая запасные ленты и коробку с патронами, но это не помешало — едва ножки пулемета коснулись земли, Гонтаренко дал длинную очередь. Мы к этому времени уже работали, создавая в цепи врага прорехи, которые тут же заполняли новые. Обойма, вторая, третья. Пулемет заглох, расстреляв все, что было, и Петренко с Гонтаренко судорожно набивали ленту. Вторую набивал уже одни Петренко, а пулеметчик экономно работал.

В воздухе засвистело.

— Ложись!!! — заорал я в полете.

Накрыло мощно, я насчитал восемь разрывов только в ближайшей зоне. Уцелели минометы у гнид. Пользуясь тишиной, я скомандовал:

— Работаем!

И первым последовал своему приказу. Винтовки затарахтели, а я отметил, что почему-то не слышу пулемета.

— Гонтаренко!!!

Тишина. Бойцы, даже если и сами заметили непорядок, не отвлекались, а били по противнику изо всех сил. Я начал смещаться по позиции вправо, не забывая вносить свой вклад в отражение атаки. К моменту, когда я добрался до поворота хода сообщения и смог увидеть пулеметную позицию, оттуда уже доносился бодрый стрекот. Выглянув, я увидел лежащего на дне окопа Петренко и сидящего неподалеку и ошалело трясущего головой Гонтаренко.

Накрыло расчет. Не прямым, к счастью — пулемет цел, и за ним стоит лично товарищ политрук. Лицо настолько спокойное, что можно не переживать — умеет, справится. Втиснувшись в ближайшую ячейку, к Владимиру, я застрелил румына и заявил:

— Один!

Усатый в этот момент перезаряжался:

— У меня — три!

Я стрельнул еще раз.

— Не щитово! Два!

— Твое нещитово! — парировал Владимир, передернул затвор. — Отсюда!

— Годится!

Враги не кончались, и счет быстро перевалил за десяток у нас обоих. Мальцев пулеметом владел отлично, скашивая четко отмеренными очередями целые пачки врагов. Враг двинул вперед подкрепление, пулемет замолчал на время перезарядки. Остатки первой и второй вражеской цепи подобрались достаточно близко, и в ход пошли наши гранаты. А снарядов-то минометных у врага походу не осталось, потому что сейчас бы самое время по нам отработать. Спасибо нашим «богам войны» за меткость.

Гранаты кончились, патроны стремительно таяли, но и враг не бесконечен — то ли командиры разуверились в успехе атаки, то ли физически солдаты кончились, но остатки румын начали отползать и убегать на полусогнутых. Мы продолжали работать винтовками — пулемет замолчал, с той стороны послышался треск «мосинки», значит у Мальцева кончились патроны. И что там с Петренко и Гонтаренко? Хочется еще немного пострелять в спины, но бой, считай, закончился, а значит наступило время проверки личного состава.

Гонтаренко так и сидел на дне, пытаясь прогнать гул из головы. Двое контуженных на отделение теперь. Петренко, к моему удивлению, сидел недалеко от пулемета и закусив губу затягивал на своем левом бедре жгут. Под ним — лужа крови.

— Дай! — наклонившись над ним, я сдвинул жгут куда надо и затянул.

Дальше, достав нож Гарика, разрезал превратившуюся в дырявое кровавое нечто штанину.

— Везунчик! — улыбнувшись, хлопнул бойца по плечу. — Даже ногу не отрежут, прикинь?

Одна большая рваная рана — нехорошая, но зарастет. И один осколок, застрявший в мясе голени. Вынут, зашьют.

— Та у рубахе родився, командир! — изобразил на бледном, потном, грязном лице улыбку Гонтаренко.

— Прекратить огонь!!! — разнеслось над позицией.

Я направился к Петренко, заодно обратившись к Мальцеву:

— Товарищ политрук, выражаю вам благодарность за оперативную замену расчета! Гонтаренко — в санчасть! — добавил приказ.

— Служу трудовому народу, — на старый манер ответил политрук и наклонился к бойцу.

Из хода сообщения вынырнул Калюжный и со смесью облегчения и сочувствия посмотрел на раненого флотского.

— Гонтаренко, ты шо оплошал? — спросил он, помогая политруку поднять бойца.

— Та привык я до палубы. Стою сегодня, дивлюся — пуля летить. Ну я уворачиваться не стал, думав — земля сама качне куди треба.

Над позицией разнесся громкий, замешенный на остатках напряжения, гогот.

— Отделение, ко мне! — заорал я следом, а сам опустился на корточки перед Петренко. — Жив, Толь?

Ответа не было, пришлось отвесить легкую пощечину.

Поморгав на меня мутными глазами, Петренко обиженно спросил:

— За что, командир?

—