Сухой Лиман - Павел Смолин

Перед ней на лавке сидели двое. Молодой боец с забинтованной рукой и мужичок в форме без знаков различия.

Я сел на лавку рядом. Боец с рукой посмотрел на меня:

— К Рудько?

— К Рудько.

— Долго.

— Сколько?

— Я уже час сижу.

— А ты по какому?

— Раненый. Документы потерял в бою. Без документов лежать в санчасти нельзя — вот я в очереди на оформление новых. Сижу.

— Лучше документы посеять, чем сапоги например, — откинулся я на стену и вытянул ноги. — Документы — личные, а сапоги — народное имущество.

Юмора не понял ни раненый, ни «беззначный». Первый похлопал глазами, а второй молча глазел в пол. Я подумал, что он или хорошо «не отсвечивает», или качественно сломался, и теперь сломанным ему жить до конца его дней.

Через пятнадцать минут из двери Рудько вышел старшина с папкой, кивнул мужичку:

— Заходи.

Мужичок встал, поправил пилотку, зашёл. Дверь закрылась.

Я сидел и ждал, не пытаясь снова заговорить с раненым.

* * *

Через сорок минут мужичок вышел. Лицо — такое же, без выражения. Прошёл мимо меня, по лестнице вниз. На меня не посмотрел.

Старшина снова открыл дверь:

— Сидорин Василий?

— Так точно.

— Заходи.

Я зашёл.

Кабинет был обычный. Стол, шкаф с папками, два стула — один у стола, второй напротив. Окно — одно, занавешенное светлой шторой. На столе — стакан чая в подстаканнике, бумаги, чернильница. Лампа керосиновая, незажжённая — день за окном.

Рудько сидел за столом. Не изменился — худой, серые глаза, гимнастёрка свежая, петлицы синие. Перед ним — папка, открытая. В папке — бумаги.

— Сидорин. Садись.

Я сел на стул напротив. Положил пилотку на колени.

— Хорошо доехал?

— Штатно, товарищ капитан.

Едва заметно усмехнувшись, он поделился:

— А мне ротный твой писал, что-то вроде «не запугивай мне сержанта, ему еще воевать».

— Приятно, — признал я. — А вы собираетесь запугивать?

— Поговорить нужно, — поправил он.

Я молчал, Рудько демонстративно-медленно положил перед собой коричневую папку с тесемками, развязал, открыл, достал лист и положил перед собой:

— Я почитаю, а ты — слушай.

Я кивнул.

— Характеристика. Из детдома «Красный Маяк» города Краснодара. Составлена в марте сорок первого, при выпуске в армию.

Он достал очки — тонкие, в стальной оправе. Надев, начал ровно, без эмоций, читать:

— «Сидорин Василий, тысяча девятьсот двадцать второго года рождения. В детдоме с тридцать первого года, поступил из приюта города Армавира. Учился в школе при детдоме. Успеваемость средняя. По русскому языку и литературе — удовлетворительно. По арифметике — удовлетворительно. По истории — удовлетворительно. По физкультуре — хорошо. По труду — хорошо».

Он замолчал, посмотрел на меня поверх очков. Я молчал.

— «Дисциплина средняя. Два раза за период обучения был наказан за драки с другими воспитанниками — в тридцать восьмом и тридцать девятом. В обоих случаях признан не зачинщиком, но активным участником».

Пауза, взгляд. А мне че? Ну был оригинальный Сидорин хулиганом-троечником, ну так за это на подвал не сажают.

— «В Осоавиахим ходил эпизодически. К политическим вопросам интереса не проявляет. В пионерах был, в комсомол не вступил — воспитательница указывает: „по причине несобранности“»

Ещё пауза.

— «Читает много, но без системы. Воспитательница Анна Григорьевна Семенова отмечает: "Берёт что попало — героев революции, потом приключения, потом стихи. Часто бросает на середине. Любит истории про войну».

Он закрыл папку. Снял очки. Посмотрел на меня.

— В итоге, Сидорин — «характер мягкий, замкнутый, наклонностей лидерских не отмечено, обучаемость удовлетворительная». Подпись — директор детдома. Печать.

Я молчал.

— Что скажешь?

Я пожал плечами:

— Контузия, товарищ капитан. Не помню — ни детдома, ни воспитателей, ни ребят.

— Совсем?

— Совсем, товарищ капитан. До контузии у меня в голове — туман. Помню что-то обрывками: коридор детдома, окно во двор, мокрая стирка на верёвке. Имя воспитательницы не помнил, но вы сейчас прочитали — что-то зашевелилось. Но лица — хоть убей не вспомню, — отвел взгляд, изобразив стыд. — Не говорите ей, пожалуйста. Она же наверно мне как мама была.

Рудько не проникся — нытье про маму любой силовик слышит постоянно. У всех мама есть, но думать об этом лучше до того, как законы нарушил.

— Книги помнишь?

— Частично помню, товарищ Капитан. Островского помню, «Как закалялась сталь». Че-то про Чапаева. Ну и классики немножко — «Капитанская дочка» там, другой Островский. Пьесы который.

Рудько отбил пальцами короткую дробь по столешнице и спросил:

— С какого момента память нормально работает?

— С августа, товарищ капитан. Числа не помню, но в санчасти у Зубковой должна запись остаться, — я немного подумал. — О! Даже лучше есть — я у товарища старшины на следующий день писарем работал, помогал пополнение снаряжать.

— Это мы знаем, — прервал Рудько. — И о контузии, Сидорин, знаем, — он вздохнул. — Только смотри, какая штука интересная, — он наклонился ко мне. — С одной стороны у нас здесь характеристика. Мягкий, замкнутый, без лидерских наклонностей, обучаемость удовлетворительная. Воспитатели в характеристиках всегда стараются приукрасить, чтобы даже дурачок неуправляемый шанс исправиться имел. Получается — ты, Сидорин, раздолбай и двоечник. А с другой стороны — рапорты с фронта. Командир отделения, идеи как у штабного офицера, снайперская меткость, спокойствие в бою, бойцы за тобой идут.

Он держал паузу и сверлил меня взглядом. Я пожал плечами:

— Не могу знать, товарищ капитан.

— Не можешь?

— Никак нет.

— А как объяснишь?

Я скривился:

— Да хер его знает, товарищ капитан. Я че, врач?

— Не выражайся, Сидорин, — одернул он.

— Виноват, товарищ капитан.

— Предположи, — велел он.

— Предполагаю — все старое контузией выбило, осталась армия. Хорошо осталась — места-то много теперь, без детства.

Еще немного постучав пальцами по столу, Рудько заявил:

— Хорошее объяснение.

— Предположение, товарищ капитан, — поправил я. — Не знаю, как на самом деле.

— А кто тебя в окопе учил?

— Меня Гарик выкопал, — опустив глаза, тихо ответил я. — Может и учил он. Друзьями были. Я про это забыл, а он — помнил.

— Фамилия? — взял карандаш особист.

— Арутюнян. Погиб он, товарищ капитан.

Попробуй, поспрашивай.

Он помолчал. Я тоже молчал.

— А идея