Сухой Лиман - Павел Смолин

— Вот именно. Поэтому пишите, мужики, пишите. Авось услышат.

Калюжный покачал головой, но улыбнулся — открыто, весело. Так, как не улыбался на моей памяти никогда.

Согнав ногой Сашку — «Мог бы и сказать, че пинаться-то?» — я растянулся на нарах, положив руки под голову. На душе было сумрачно. Вторая жизнь, а мне как некому писать было, так и осталось. Что у меня вообще было? На гражданке? Квартира от государства, дружки и подруги. Никому из них я бы не то что спины не доверил, я бы с ними на трезвую голову даже просто разговаривать-то мог с трудом. Ушел в армию, никто и не спохватился. Вру — разок звонила одна, денег просила. Перевел, и тут же сим-карту сменил. Изменений не заметил — как молчала труба, так и продолжила.

Закрыв глаза, я тихо, чтобы мужики не услышали, вздохнул.

Нет у меня Маруси. И детей нет. И хозяйства. Забавно — не шибко-то я особисту и соврал, когда сказал, что «будто в окопе и родился». Только не об этой жизни говорено было, а о той. Ничего у меня до армии не было. А в ней…

Серёга. Из Севастополя, призвался к нам в группу контрактником в двадцать втором, перевёлся из ВДВ — не сошлись характером с командиром. Воевал с нами недолго, погиб в марте двадцать второго в Мариуполе. Хоронить даже нечего было. Но в память запал. И мне, и пацанам, с которыми я до самого конца работал.

Пацаны…

Лёха. Кефир. Вега. Карась. Муха. Странно — одного Леху по имени звали, а остальные и я между собой позывными обходились. Будто стерлись имена. Будто стерлась жизнь до. Не у всех — у меня и таких же, как я. У других — просто встала на паузу. Как у Калюжного.

Повернувшись на бок, к стене, я слушал шуршание карандаша — Сашка дорвался до карандаша и сопел от стараний на всю землянку. Беглец, блин. Странно это — на фронт из дома сбегать. Очень геройски и очень-очень горько.

Владимир начал бубнить себе под нос, перепроверяя написанное. Жизнь шла. Бойцы писали домой. Каждый — своим. А я…

А я уснул, и в эту ночь мне почему-то приснилась корова. Большая, черно-белая. Она бродила по лужку и щипала сочную зелень. Я знал — это корова Владимира, и от этого знания мне почему-то было тепло и приятно.

Глава 16

Серов нашёл меня прямо в нашей землянке. Я не ждал — думал все, не будет пока больше вылазок, потому что скоро отступление. Всем оно уже очевидно — бойцы ходят насупленные, бурчат, уничтожают запасы махорки и подолгу смотрят на запад. Грустно и мне. Глупо — с самого начала знал, что уйти придется, но все равно зачем-то надеялся.

Не нужно знать будущее, чтобы увидеть знаки: старшина аккуратно упаковывает матчасть, связисты мельтешат туда-сюда, Кравченко как будто даже бросил спать — ходит с вот такенными мешками под глазами, раздраженный и огрызающийся на всех. Взводные кучкуются своим узким кругом, о чем-то шепчутся, а политрук на днях рассказывал нам про войну с Наполеоном вместо привычных сводок и рассказов о неизбежной победе пролетариата во всем мире.

Армия — на каждом шагу секретность, но при этом все всё знают.

— Сидорин, — позвал Серов.

Я спрыгнул с нар:

— Я.

— За мной, — велел он.

Далеко отводить не стал:

— Завтра ночью со мной. По делу.

— В разведку?

— Нет. На диверсию.

Я моргнул.

— Есть.

— В восемнадцать ноль-ноль у меня. Сегодня — готовься. Завтра весь день — отдых. Свободен.

Он ушел, а я вернулся в землянку. Диверсия — это полезно, а легкая тряска перед ней — неизбежность. Уйдет, как только начнется дело.

Калюжный, сидевший у входа на ящике, посмотрел на меня:

— Ну шо?

— Послезавтра до соседей пойду, — ответил я.

— А шо мене не зовут?

— Так море далеко, — развел я руками.

В восемнадцать я был у Серова. Кроме него — Прохоров и Журавлёв. Кстати, как там дед-Огурцов?

— Степан Кузьмич? — спросил я.

— В тылу. Нога заживает медленно. Дед старый, кости плохо срастаются, — Серов разложил карту. — Да и не нужен — через нейтралку идем, там что с проводником, что без… — он махнул рукой и начал инструктаж. — Идём через нашу передовую, с той стороны, где рощица сосновая. До их позиций — семьсот метров.

— Что взрываем?

— Минометный склад. Километра полтора от их передовой, в овраге. Видимо, основной запас на наш сектор. Если успеем подорвать — им работать по нам будет нечем недели две. А нам как раз эти недели нужны.

Я не стал спрашивать, зачем нам эти недели. И так понимал — даже не знанием о том, что отступление неизбежно, а самым важным для службы местом.

— Состав. Я — старший. Прохоров — на огневом прикрытии. ППШ возьмешь, у нас есть один. Журавлёв — на тихой работе, часовых снимать. Ты — на закладке тола. Обучен?

Умею, но…

— Никак нет, товарищ лейтенант.

— Не всемогущая контузия-то, а? — Серов чуть улыбнулся. — Покажу сегодня. Тол с детонатором, бикфордов шнур, поджигаем спичкой. Шнур — три минуты горения, потом — взрыв. Заложишь, поджигаешь, уходишь. До склада — не больше восьмидесяти метров на отход к моменту взрыва.

— Восемьдесят метров за три минуты?

— На животе, тихо. Не бегом. Иначе услышат и догонят.

— Понял.

— Снаряжение — как тогда. Тол — мне, шнуры и спички — тебе.

— Своих нету, — признался я.

— Выдам, — отмахнулся Серов. — Выход — завтра в двадцать два. Сбор у моей землянки. Не опаздывать.

* * *

Ночь была подходящая — луна за тучами, ветер с запада без передышки шелестел кустарником, создавая природную маскировку. Холод собачий — я в шинели и в перчатках, и всё равно пальцы коченеют.

Мы вышли в двадцать два. Через нашу передовую часовой пропустил молча — Серов кивнул, он кивнул. Дальше — в сосновую рощу, через рощу — к их позициям. Шли как всегда: Серов первым, Журавлёв вторым, я третьим, Прохоров с ППШ замыкал.

К часу ночи мы перевалили через гряду и оказались в виду их передовой.

Серов поднял руку — лечь. Мы залегли в кустарнике.

Передовая в этом