Дон - Константин Градов

Сводка от четвёртого, на первой странице, шла короткой, в три строки. «После двухсот пятидесяти дней героической обороны наши войска оставили город Севастополь». Дальше — короткий перечень, кто за что представлен к наградам. Без потерь, без цифр, без подробностей. Я знал, что в плену там не двести пятьдесят дней, а одна неделя у мыса Херсонес, и что в этом плену сейчас лежит не один десяток тысяч человек. Но в сводке про это не было ни строки, и я её прочитал, как читает всякую сводку любой человек, у которого нет ничего, кроме сводки.

Кравцов утром восьмого собирал полк по эскадрильям к политинформации. У нас в Анне политинформацию проводили в столовой — там стоял длинный стол под навесом, и за этим столом, у дальнего края, стоял переносной стенд с куском фанеры, на котором приколочена была карта фронтов. Я пришёл к восьми пятнадцати, сел на скамью у дальней стенки, поближе к выходу. Молодые из четвёрки сидели рядом — Бабенко, Кулагин, Воробьёв. Шумиловского места уже неделю не было. Воробьёв с понедельника сидел не в углу, как раньше, а ровно по линии с другими. Это было одно из тех изменений, которые в полку случаются без объявления и без обсуждения.

Кравцов разложил газету на столе перед собой, провёл по строчке указательным пальцем, как вёл всегда, потом поднял глаза. У него за последний месяц лицо обтянулось не так, как у Трофимова в марте — иначе, ровнее, по линии челюсти. Покашливание у него к лету окончательно ушло, и говорил он сегодня без него.

— Сводка Совинформбюро от четвёртого июля, — обронил он негромко. — «После двухсот пятидесяти дней героической обороны наши войска оставили город Севастополь. Город оставлен по приказу Ставки Верховного Главнокомандования.»

В столовой стало тихо. Тише, чем после двадцать восьмого. Тогда мы знали о Шумилове, и тишина была наша, эскадрильская. Сегодня была общая. Севастополь шёл не через нас — он шёл через всех, кто его слышал, и в этом слушании каждый был свой, без эскадрильских границ. В Севастополе у нас в полку лично не было никого; в Севастополе у каждого в полку был, скорее всего, кто-то один. У одних — родственник, у других — сосед, у третьих — однокашник по школе или по училищу, у четвёртых — учитель. Я этим утром не знал, кто у кого в Севастополе был, и не спросил. Это были вещи, которые в полку выясняются за несколько дней без специальных разговоров, сами собой, по тому, как кто молчит после политинформации в первые трое суток.

Кравцов прочитал короткий перечень награждений, потом закрыл газету. Не сказал ни слова от себя. У него за зиму выработалась эта манера, и я её сегодня услышал в её самом чистом виде: прочитал, отступил. Бурцев у дальнего конца стола кивнул один раз и тоже ничего не добавил.

Полк разошёлся по работе.

Я остался в столовой на минуту, пока выходили молодые. Воробьёв шёл первым, в дверях он коротко поправил на голове пилотку, как будто проверил, ровно ли. Кулагин шёл за ним, держа правую руку в кармане гимнастёрки. Бабенко шёл последним. У выхода он положил ладонь на косяк двери — постоял с секунду, ничего не сказал, ушёл. Это движение у него было новым — раньше он за косяки не держался. С восьмого июля начал.

* * *

Девятого утром мы поднимались на работу как обычно.

Цели сдвинулись ещё на запад: теперь это были не подступы к Воронежу, а районы по обе стороны от шоссе Воронеж — Россошь, по которым шли немецкие колонны на юго-восток, к Дону. Полк работал не на Воронеж — Воронеж был уже не наш правый берег, и не на Воронеж шло пополнение с нашей стороны; полк работал по немецким коммуникациям, замедляя их, насколько хватало эрэсов, бомб и патронов.

Захаров шёл справа от меня, как и всю неделю. У него в правом нагрудном кармане лежали трофейные карманные часы Морозова — и сегодня, как и в первый раз после ранения Морозова, он перед взлётом коротко повернулся боком к свету, чтобы я их видел через ткань гимнастёрки. Я в ответ ему один раз повёл подбородком в сторону. Это был наш с Захаровым короткий обмен по утрам — не словами, а наклоном головы; он шёл с прошлой среды каждое утро, и я понимал, что в нём у него есть какое-то правило, которое я не уточнил. Я подозревал, что Захаров часы для себя считал переходными — не его, не Морозова на эту неделю, а просто лежащими. Это значило, что Морозов у нас в полку в эту неделю присутствует через Захарова, в его кармане, и эта форма присутствия для Захарова правильная и не лишняя.

К полудню вылет прошёл без потерь. Шли на просёлок южнее Россоши, по донесению дивизионной разведки там стояла свежая немецкая мотопехота, выгружавшаяся с колонны грузовиков. Когда мы зашли с трёх тысяч, мотопехоты на просёлке не оказалось — то ли её уже свернули в лес, то ли донесение шло с задержкой; стояли только три брошенных грузовика и одна пушка-сорокапятка немецкого образца на буксире. По брошенным мы отбомбились по короткой схеме — ровно по столбу, без выкладки на повторный заход; задерживаться над пустой целью у нас в эту неделю было нельзя, в воздухе плотнее, чем неделю назад, висели немецкие истребители, и Як-1 над нами работали уже не на одну группу, а на две одновременно. У семёрки одна пробоина в правом крыле, у Гладкова — две в фюзеляже, у Шестакова — одна в плоскости. Прокопенко и Хрущ к шести вечера всё заклеили. К семи я ужинал у себя в землянке, с Прокопенко на ящике у стола.

Прокопенко принёс с собой котелок с кашей — вторую порцию, мою и его. Это было новое — в Кашине мы с ним ужинали в столовой, в Анне столовая под навесом по жаре в обед была неудобной, и мы перешли на ужин в землянке. Прокопенко устроил это сам, через старшину столовой, без моего вмешательства. Я к этой устройке быстро привык.

— Григорий Тихонович, как сегодня с моторами.

— Сегодня — ровно. Семёрке масло в восемьдесят, Гладкову — мотор сел на меньшем по компрессии. У Гладкова — вторая неделя так. Это от пыли. Здесь пыль вся работа.

— Заменишь компрессию?

— Не в эту неделю. Я ему до конца месяца