Дон - Константин Градов

на дальнем правом горизонте. Связь с группой шла на отдельной волне, штаффельной; на этой волне привычно говорили коротко — «вижу», «не вижу», «иду на», «ушёл вверх». Линдеманн любил эту лаконичность. Он за три года выработал у себя манеру говорить по эфиру теми же четырьмя-пятью формулами, и в эту лаконичность у него входила и его собственная личность — не лишний звук, не лишнее слово.

В четыре сорок пять с северо-востока, со стороны Калача, по нижней частоте у Цельтнера зацепилось краем что-то — он коротко обронил: «штурмовики, левее, ниже». Линдеманн перевёл глаз. Действительно: на полутора тысячах, в коридоре Лиски — Калач, шла группа Ил-2. Восемь машин, плотным строем, с парой Як-1 над ними сверху. Дистанция — около четырёх километров.

Линдеманн оценил ситуацию за три секунды. Если он атакует сейчас, с разворота сверху, у него есть один заход — потом штурмовики уйдут на восток, в зону собственного прикрытия. Если он не атакует, штурмовики уйдут целыми и продолжат работу по колоннам Шестой армии. Если он атакует и попадётся под Як-1, он рискует — Линдеманну в его счёт обходить советские истребители стало сложнее с июня, чем было в мае. У Як-1 на средних высотах у них в это лето новая моторная серия, и в ней манёвренность поднялась.

Он выбрал заход и обронил в эфир:

— Цельтнер, заход с обводки сверху, я первым. По крайней машине группы.

— Принято, командир, иду следом.

Линдеманн положил машину в правый разворот, под пологий угол, набрал скорость пикированием. Группа Ил-2 под крылом увеличивалась — он успел разобрать, что они в строю с интервалом метров по сорок, без зазора. На крайней машине группы он увидел номер: тёмный, белая обводка, и в обводке знак, который у него к этому утру в зрительной памяти уже стоял по нескольким контактам с этой группой — белое пятно, неровное, у бортовой цифры. Это была машина, которую он отметил для себя ещё в феврале, в полосе Ржева, по фотографии разведсводки. Та же цифра, та же обводка, то же белое пятно. Не та же машина — в феврале это был одноместный Ил-2 первых серий, сегодня тоже одноместный, без задней кабины. Но тот же лётчик, тот же штаффель, тот же знак.

Линдеманн это отметил холодно, как отмечают совпадение по графику. Эмоции к этому он не подключил. Он работал на функцию.

С восьмисот метров он отпустил очередь — короткую, в три секунды, по фюзеляжу крайней машины. Очередь шла плотной, он почувствовал, как у него под прикладом прошла дрожь от отдачи пушки. Целиться по фюзеляжу — это была его манера: не в крыло, не в мотор, а в бронекорпус, в надежде, что какой-нибудь снаряд пройдёт через щель. По бронекорпусу Ил-2 двадцатимиллиметровая пушка привычно не пробивает, но Линдеманн знал три случая, когда пробила. Сегодня не пробила. С обводки он отворачивал вправо, Цельтнер за ним. Як-1 над штурмовиками уже шли на них с разворота — две машины, плотным клином, на сходящихся курсах. Линдеманн ушёл вверх и в сторону, на крутом подъёме, выводя группу из боя. Цельтнер за ним. На семи тысячах они оба легли в горизонт, отдышались, осмотрели матчасть. У Линдеманна машина шла, без пробоин. У Цельтнера — то же.

— Цельтнер, домой на Тацинскую.

— Принято, командир, иду.

На обратном пути в Тацинскую Линдеманн на горизонт смотрел не часто. Дорога ему была знакома по карте и по пяти предыдущим вылетам в этом направлении; ориентиры — два изгиба Дона, тонкая ниточка лесополосы у Морозовской, и потом сама Тацинская с двумя полосами, серой и тёмной. Линдеманн думал об одном: машину с белым пятном он сегодня снова не сбил. Это была третья попытка с февраля. По его учёту, на четвёртой попытке он либо сбивал, либо переставал гоняться — у него с тридцать восьмого года было правило: четыре попытки за зиму или за лето, и потом — следующий ярлык, не этот. Третья попытка прошла впустую. Четвёртая — будет, скорее всего, в августе, когда Шестая выйдет к Сталинграду, а штаффель — переместится восточнее. На этой полосе все они окажутся ближе, и контакт с штурмовиками пойдёт плотнее.

Линдеманн на эту арифметику в шлемофоне ничего не сказал. Цельтнер с ним по соседней частоте всё равно ничего бы не услышал. В Тацинской после посадки Линдеманн сделает в журнале штаффеля стандартную запись: «4:45–5:15, патрулирование коридора Лиски — Калач, контакт с группой Ил-2 в количестве восьми машин с парой Як-1, ни одного сбито, машины без повреждений». Эту запись он напишет ровно тем же тоном, что и предыдущие три по этой группе с февраля. У него за три года выработался метод вести журнал коротко, без лишнего, и в этом методе у него была своя дисциплина, не уступающая дисциплине лётной. Через две недели он этот журнал понесёт в штаб группы для квартальной отчётности. Никто там по записи «без сбитых» не задаст ему ни одного вопроса; командиры в JG 3 уважали лаконичность так же, как сам Линдеманн.

* * *

Я в это же утро шёл на восток, к Калачу, с Захаровым справа от меня.

Контакт с парой Bf 109 в воздухе был коротким. Я их увидел сверху — два силуэта, заходящие с обводки на пологом углу — и обронил по эфиру: «группа, плотнее, левее». Группа сжалась. Як-1 над нами развернулись на встречные курсы. Немцы зашли коротко, дали одну очередь по крайней машине (моей семёрке) и ушли вверх. У меня в крыле — ни пробоин, ни новых щербин; очередь прошла, видимо, мимо. Очередь шла длинной — я её разобрал по дымным следам трассеров, которые на секунду повисли в воздухе слева от моего фонаря. Целились по моей машине; крайняя сегодня шла моей семёркой. Это я отметил коротко, в эту минуту не комментируя. Як-1 за немцами не пошли — у них было задание прикрывать нас до Калача, а не гоняться по верхним эшелонам.

Я об этом контакте в эфире сказал коротко: «ушли, домой». Группа продолжила маршрут. На земле в Калаче я после посадки одного раза обошёл семёрку вокруг — пробоин на крыльях, фюзеляже, оперении нет. Если очередь и прошла, то выше или ниже. Кто из немцев сегодня заходил, я не знал и узнать не мог; силуэты с двух тысяч у Bf 109 одинаковые, а штаффельный знак на фюзеляже с этой дистанции не различим. Я и не пытался