Дон - Константин Градов

Я прочитал в первый раз бегло, во второй — медленнее. «Не лучше и не хуже» у меня держалось в строке тёплой формулой; зимой Таня писала «качается», в апреле — «улучшение», в июне — «к маю окрепнет», в июле — «не лучше и не хуже». Это означало стабилизацию — на ровном уровне. Между «качается» и «не лучше и не хуже» у нас был обмен слов, и в этом обмене мать к лету пришла к тому, на чём ещё держится. На сегодня — держится.

Витю-молчуна и дядю Сашу — я в первой части письма прошёл по строке, не выделяя, как привык за лето сорок первого по сводкам. Это были два имени, к которым у меня в голове не было лиц, и потому я их прочитал ровно. Таня, видимо, написала про них не для того, чтобы я их запомнил, а потому что у них в селе за неделю случилось два таких события, и она писала про то, что у них дома. Я ей в ответ напишу так же как и привычно.

Я положил Танино письмо на стол, рядом с книжкой Толстого, и взял конверт от отца.

В отцовском конверте лежала половина листа из старой бухгалтерской тетрадки, исписанная крупным неровным почерком. Текста было пять строк.

«Лёшка. Сено мы успели в первую дугу. Мать держится. Лошадь у соседа сдохла, я отжимал заточку у плуга, отдал ему. У нас всё. Береги себя. Отец.»

Я прочитал, подержал в руке, перечитал. Отец писал мне за всё лето сорок второго в первый раз. Зимой, в марте, у него была одна записка — короткая, из шести фраз. После той записки он молчал до сегодняшнего дня. Это, как и в марте, была не «записка о здоровье» — а сводка дня: про сено, про лошадь у соседа, про заточку у плуга. Отец у меня в письмах был с той же манерой, что у Прокопенко: материал первым, остальное — после. Заточку у плуга он у меня в письме упомянул не для того, чтобы я её представил, а потому что для отца сегодня это было первое, что в дне произошло. Для меня — означало, что отец в кузне работает, что у него руки крепкие, что в хозяйстве у нас дома пока всё, как было.

Я сложил листок, положил рядом с Таниным.

Конверт от Веры взял в руки.

Конверт был такой же, как все её, — тонкий, без обратного адреса. Внутри — четверть страницы, четыре строки, прежним мелким, твёрдым почерком.

«Здравствуйте. Госпиталь стоит на одном месте две недели. Я живу. В.»

Я прочитал, перечитал, держал в руке. «Госпиталь стоит на одном месте две недели» — это была у Веры самая длинная информационная строка за всю весну. До этого она писала «переезжает» или «снова переезжает», или не писала про госпиталь совсем. Сегодня — стоит. На одном месте. Две недели. Эта строка означала, что у неё за последние две недели не пришлось паковаться, не пришлось переезжать, не пришлось работать в полевом темпе. Эта строка означала отдых. Не лично её — её работы. Где она стояла на этом одном месте — она не написала, и не писала никогда; правило её писем с весны было — без географии, без сводки фронтов, без обратного адреса. Это правило я уважал.

«Я живу.» — у неё это шло третьей строкой каждый раз. В январе — «Я живу». В апреле — «Я живу». Сегодня — «Я живу». Между «не забываю» зимой в избе и «Я живу» в письмах лежала её собственная шкала, и эта шкала за полгода у меня уложилась так, что я её узнавал без перевода. «Я живу» сегодня — это было то же, что «Я живу» в апреле: подтверждение. Без новой информации. Без обещания. Без скрытого вопроса. Просто — да, я живу.

Подпись «В.» с точкой шла внизу справа, ровно. Точка стояла такая же, как всегда — твёрдая, не дрожащая.

Я сложил листок, убрал в нагрудный вместе с зимним и весенним. Вечером, перед сном, отвечу. Не сейчас.

К Кулагину я зашёл к восьми. Он сидел в землянке третьего звена, на нарах у дальней стенки, и не делал ничего — не читал, не чинил, не отдыхал. Просто сидел, держа в правой руке короткий стебелёк полыни. У Кулагина к концу июля эта полынь у него в руке к вечеру стала обычной вещью; он подбирал её утром с обочины тропки и носил весь день до сна. К полночи стебель привычно высыхал у него в пальцах в тонкое серое перо, и Кулагин его выбрасывал у двери, и наутро брал новый. Сегодня стебель у него был ещё свежим, видимо, подобрал недавно.

— Григорий Иванович, — обронил я с порога. — В связке для тебя сегодня ничего.

— Я понял, командир.

— Майского не было, июньского нет, июльского нет. Это пять связок подряд без.

— Я считал, командир, шесть подряд без.

Я постоял с минуту. Кулагин не торопил. Полынь у него в правой руке шевельнулась один раз, потом замерла.

— Григорий, — обронил я, — с Каменск-Шахтинским в сводке за пятнадцатое — ничего. Город не упомянут. С шестнадцатого — то же. Это значит, что линия фронта пока не дошла. По дивизионной обстановке — тоже не дошла. До конца июля, по моей оценке, не дойдёт.

— Понял, командир, благодарю.

— Письмо могло пропасть на пересылке. Это бывает. Особенно с майским, через две перебазы.

— Понял, командир.

— Если в августе придёт сразу несколько — это не значит, что у них там плохо. Это значит, что почта догнала. Я тебе так и говорю по моему опыту с лета сорок первого.

Кулагин кивнул. Он не благодарил. У Кулагина за два месяца в моей эскадрилье выработалась эта манера: услышать, не отвечать словом, дать понять кивком. Я этой манере его не учил; это была его собственная, степная. Я её принял.

* * *

Двадцать первого утром я писал письмо.

Не Вере — её я отложу на завтра, потому что Верины ответы у меня всегда шли вечером, на ровную голову, не с утра. Сегодня я писал Тане.

Я писал, что у