Дон - Константин Градов

короткую палку — то ли отломанная ветка, то ли набалдашник от винтовки старого образца, то ли просто палка, на которую он опирался к концу дня. Лицо у него было сухое, с тонким загаром по щёкам, и с тёмными кругами под глазами. На нижней губе у него висел погасший окурок «Беломора» — он его не курил, просто держал в зубах. Бумага у окурка была мокрая по краю.

— Товарищ старший лейтенант, — обронил он негромко. — С полуторкой стоим?

— Стоим минут пять. Колонна впереди.

— У нас впереди телега сломалась, лошадь не везёт. Сейчас разберут, пойдёт.

— Хорошо. Из какой части, лейтенант?

— Двести восемьдесят третий стрелковый полк, двадцать восьмая армия. Командир взвода. Лейтенант Зыков, Степан Андреевич.

— Старший лейтенант Соколов. Сто сорок седьмой штурмовой авиаполк. Я к штабу дивизии в Калач-на-Дону.

— Я знаю сто сорок седьмой. Я вашу группу видел в воздухе на прошлой неделе, шли на запад. От Анны?

— От Анны, перебазировались.

— У меня брат — сержант в штурмовой, четыреста девятый ШАП. Они на Воронежском фронте, ниже вас.

— Хорошо, дай Бог ему дожить.

Зыков коротко мотнул головой — он не благодарил, он просто принимал. Окурок «Беломора» у него на губе не двигался, держался. У него за плечом, на ремне планшета, я заметил пятно — тёмное, похожее на засохшую кровь, но не его. Видимо, нёс кого-то из своих, и кровь была чужой.

— Сколько у вас в полку осталось, лейтенант?

Он подумал секунду, прежде чем ответить.

— На сегодня — сорок два человека в строю. До семнадцатого июля было сто двенадцать.

— Понял, четверть осталась.

— Я как стрелковый взводный — у меня сегодня девять. Было двадцать восемь на двенадцатого июля.

— Понял, лейтенант.

— Это с боями и с переходом. Без боёв мы потеряли в этом отходе ещё немного — пятерых или шестерых отстали. Без вести.

Он не уточнил, какие потери в боях, а какие в переходе. По его манере я понял, что считает он точно, и что отдельные цифры держит в голове, но в разговоре с командиром другой части не раскладывает их подробнее, чем нужно. Это была дисциплина, которую я уважал.

Через нас прошла четвёртая «эмка» — на этот раз тёмно-зелёного цвета, с одним командиром на заднем сиденье в фуражке с высокой тульей. Она шла по встречной полосе, мимо колонны, не сбавляя.

Зыков на четвёртую «эмку» посмотрел не сразу. Потом посмотрел. Окурок «Беломора» на его губе не двинулся.

— Товарищ старший лейтенант, — обронил он негромко, — а у вас в полку штаб полка где едет, когда полк отходит?

— У нас в полку штаб полка отходит вместе с лётной группой, ходом, или с тыловой группой эшелоном. По обстановке.

— Не на «эмке» едет штаб?

— У нас в полку нет «эмки».

— У нас одна была. На двенадцатое. К двадцать второму её нет.

Зыков сказал это, без напряжения. По его манере я понял, что «нет» — означает не «потерялась», а «потерялась с командирами штаба», и что эти командиры штаба сейчас не у него во взводе, а где-то впереди, в той самой «эмке», которая прошла мимо нас. Я тоже посмотрел на четвёртую «эмку» — она уже была далеко впереди, и видна только тёмным пятном на дороге.

* * *

Лейтенант Степан Зыков, командир первого взвода первой роты второго батальона двести восемьдесят третьего стрелкового полка, в эту минуту думал не про штабные «эмки».

Он смотрел на лётчика в шинели у крыла полуторки и считал в уме, сколько ещё километров до Дона. По его расчёту — около двадцати, может, двадцати двух. По дороге, в темпе колонны — это пять часов. К часу дня, если колонна идёт без новых заторов, они будут у переправы. К двум — за Доном, в полосе своей дивизионной зоны. К трём — на сборном пункте, к четырём — на построении. К пяти — он получит сводный список тех, кто дошёл с ним, и сравнит с тем, что вышло из Купянска. Этим вечером — донесение в штаб полка. Утром двадцать четвёртого — приказ о следующем рубеже.

У лётчика в шинели лицо было не такое, как у командиров в «эмках». У командиров в «эмках» лица были — гладкие. Не обязательно сытые, не обязательно равнодушные; просто гладкие. Зыков не осуждал их. Просто у него в эту неделю в его взводе из двадцати восьми осталось девять, и на гладкие лица в «эмках» у него к двадцать третьему числу было меньше терпения, чем к двенадцатому.

У лётчика лицо было — обтянутое. Глаза — не выраженные, ровные. Это были глаза человека, который сейчас слушает не для того, чтобы ответить, а для того, чтобы запомнить. Зыков это умел узнавать; у него у самого глаза стали такие к концу июня.

Колонна впереди тронулась — телегу, видимо, разобрали. Зыков повернулся к столу в сторону колонны: иду. Лётчик кивнул в ответ. На прощание они пожали руки. У лётчика рука была сухая, не мозолистая, обычная к рычагам, а не к лопате. У Зыкова — сухая, в трещинах, обычная к шанцевому инструменту больше, чем к гранёному. Они пожали руки одну секунду, ровно. Зыков отвернулся и пошёл к своему взводу.

В правом нагрудном кармане у Зыкова лежал свёрнутый листок — донесение по составу взвода на сегодня, подготовленное к сдаче в штаб батальона по прибытии. В левом нагрудном — короткое письмо от матери, доставленное вчера в районе Купянска. Письмо он за сутки прочитал три раза. В письме мать писала, что в селе тёплая середина июля, что у соседей всё в порядке, что отец работает в колхозе, что брат-сержант пишет редко, что в марте у Анны был зять, и сразу ушёл обратно на фронт. Это было первое письмо за три недели. Зыков нёс его в левом, под пуговицу, прижатое, чтобы не выпало в дороге.

Село у Зыкова было — небольшое, под Тамбовом, по правому берегу Цны. До войны он там окончил школу, потом пошёл в военное училище в Орле. В сорок первом, в августе, его выпустили вторым лейтенантом и направили в сто двадцать восьмой стрелковый полк, который в декабре под Москвой потерял три четверти состава. Зыков с тех остатков перешёл в двести восемьдесят третий стрелковый, к весне. В Купянске он встретил мая, в Изюме — июня.