Дон - Константин Градов

«Приказ» в этот вечер у меня шёл фоном, без слов. Я знал, что двадцать восьмого июля по приказу наркома обороны выйдет тот самый документ, по которому потом эта война будет ходить ещё много месяцев. Документ этот в моей памяти лежал короткой формулой — «Ни шагу назад» — и в нём были вещи, которые я знал контуром, не дословно. Я по этому документу к двадцать восьмому числу буду слушать его чтения Кравцовым в полку, и в этой слушалке у меня по моему правилу будет одно: внутри принять, наружу не комментировать. Документ я Кожуховскому не назвал и не назову. Кулагину — тоже. Зыкову, если бы его сегодня встретил снова, — тоже. Я с этим документом в моей груди шёл через июль, как нёс справку из будущего в мае, и эта моя ноша была сейчас на одну позицию длиннее, чем у Зыкова — у Зыкова в нагрудном лежало донесение по взводу и письмо от матери, а у меня в нагрудном лежали три письма от Веры, кисет Павлюченко, тетрадка Резникова, и одна неназываемая формула. Формула эта в нагрудный карман не помещалась, но и из груди не уходила.

Снаружи кто-то прошёл по тропке мимо моей землянки — короткий, лёгкий шаг, не армейский, не Прокопенковский, не Хрущовский. Я по звуку узнал Воробьёва: у него за неделю в Калаче выработалась эта вечерняя манера — обходить полосу перед сном, без задания, просто для того, чтобы убедиться, что у дальних капониров никто из БАО не оставил инструмент в траве. Это была не служебная функция, это была его собственная привычка, которая у Прокопенко уже стояла под сомнением. Сейчас Воробьёв обходил, и я по его шагу разобрал, что он сегодня после длинного дня идёт, не торопится, и тревоги в нём по разговору про дорогу со штабными «эмками» — нет. Это была одна тихая отметка, которую я в эту минуту фиксировал у себя и не сообщал никому. У Воробьёва в нагрудном сегодня лежало, видимо, последнее письмо из Иванова. У него в Иванове на ткацком комбинате «Красная Талка» сейчас работали мать и две сестры. К концу июля у них там тыловая полоса была относительно тихая, и Воробьёв об этом по своему лицу не давал понять, но я по его обходному шагу за неделю выучил различать, в какие дни у него письмо свежее, а в какие — давнее. Сегодня шаг был ровный. Свежее.

Глава 14

«Ни шагу назад»

«Приказ Народного Комиссара Обороны Союза ССР, номер двести двадцать семь, от двадцать восьмого июля сорок второго года, город Москва.»

Это Кравцов прочтёт в полку только в шесть часов вечера. До шести вечера приказ лежал у Трофимова на столе в штабной — закрытым в синем картонном конверте, проштампованным «срочно» и «к чтению лично командиру полка». Кожуховский его принёс из дивизионной связки в четыре дня, передал Трофимову одним движением, без слов, и вышел из штабной палатки. Через час Трофимов открыл конверт. Я был у семёрки в это время и о приказе ещё не знал.

Двадцать восьмого июля.

Утром этого числа мы работали в привычном темпе — два вылета, по дальним коммуникациям немецких частей у Серафимовича. Первый вылет ушёл в шесть утра, вернулись к восьми. Второй — в час дня, вернулись к трём. У семёрки за день одна осколочная пробоина в фюзеляже, у Гладкова — в крыле, у Шестакова — в стабилизаторе. Прокопенко с бригадой к шести вечера заклеит всё.

Кравцов вышел из палатки штабной к четырём пятнадцати и пошёл по землянкам. Через Бурцева у него уже прошла команда: к шести вечера общее построение полка, по специальному, не по плановому. На построение — без шинелей, в гимнастёрках. У штабной готовили стенд для чтения.

В шесть полк стоял у штабной. Все три эскадрильи — первая, вторая, третья. Все техсостав, оружейники, мотористы. Стрелки-радисты из своей отдельной палатки тоже вышли — впервые за две недели на общее построение полка, в одну линию с лётным составом. Я смотрел вдоль шеренги — на флангах стояла первая эскадрилья, у меня в строю восемь лётчиков и я. Бабенко, Кулагин, Воробьёв — на правом фланге, как обычно. Морозов в строю не стоял — он сегодня в полевом госпитале Анны ещё, выпишут двадцать второго, к полку приедет двадцать третьего-двадцать четвёртого. На месте Морозова стоял Тихонов, на месте Тихонова — Воробьёв.

Кравцов стоял у стенда с папкой, у штабной. Бурцев — на полшага позади него. Трофимов стоял чуть в стороне, как стояли командиры полков на чтениях, не у стенда, а в линии с лётным составом, как один из своих. Он сегодня был в шинели нараспашку поверх гимнастёрки — несмотря на тепло. Я знал, почему: формальная процедура. Чтение приказа НКО шло по форме.

Кравцов открыл папку.

— Приказ Народного Комиссара Обороны Союза ССР, — обронил он негромко, ровно. — Номер двести двадцать семь, от двадцать восьмого июля сорок второго года, город Москва.

В полку стояла обычная тишина построения — без шорохов, без покашливаний, без переступаний. Я в этой тишине отличал отдельные дыхания — Захарова справа от меня, Гладкова в линию с третьим звеном, Прокопенко у дальнего фланга техсостава. Все стояли ровно.

Кравцов читал не выделяя слов. У него за зиму после санбата выработалась манера читать длинные приказы тем же темпом, что и короткие сводки — без подъёма голоса в острых местах, без падения в проходных. Он читал сегодня этим темпом.

«Враг бросает на фронт всё новые силы…» Кравцов прошёл первый абзац без подъёма голоса. «…насилует, грабит и убивает советское население…» Он не выделял слов. По его темпу я слышал, что у себя в палатке вечером он на этих строках остановился и решил, как читать. Решил читать ровно. Я был с ним согласен.

«Мы потеряли более семидесяти миллионов населения, более восьмисот миллионов пудов хлеба в год…» За моей спиной кто-то из стрелков-радистов выдохнул не как все. Я не оглядывался.

«У нас уже нет преобладания над немцами ни в людских резервах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше — значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину…» Я слушал. Документ этот я знал контуром. То, что ещё не прочитано, у меня лежало в груди раньше, чем дойдёт до уст Кравцова: ни шагу назад,