Дон - Константин Градов

более сухой, чем в Анне. Я заснул быстро, без обычных мыслей о расстояниях до фронтов и до родных мест людей моей эскадрильи и без обычных перечислений в голове на ночь, которые в Кашине шли ровными списками, а в Калаче сегодня не пришли.

Глава 12

«Меняем полосу»

К восемнадцатому июля Калач для нас перестал быть новой полосой.

Это произошло не специально — просто за четыре дня все основные привычки полка переехали из Анны сами, без переучивания. Землянки моя и Прокопенко стояли по той же схеме, что в Анне: моя справа от мастерской, его слева, наши порядки в течение дня были те же, ужин у меня к семи. Гладков с гармонью обустроился в общей землянке третьего звена. Кравцов с политработническими бумагами — у штабной, в отдельной полуобрезанной палатке, к которой за два дня успел приделать настоящий стол. Все эти переезды у нас в полку проходили быстро, потому что в полку с лета сорок первого никто на новое место с собой не возил привычек больше необходимого.

Цели работы из Калача сдвинулись: теперь это была не дорога Старый Оскол — Россошь, а полоса между Серафимовичем и Клетской, по правому берегу Дона. По этой полосе с юго-запада, со стороны Миллерово, шли немецкие части — мотопехота, артиллерия, обозы, изредка танки. По разведсводке за семнадцатое июля в полосе наших работ был замечен передовой отряд третьей танковой дивизии, движущийся к Дону. По сводке за восемнадцатое — то же.

Полк работал по два вылета в день, с прикрытием десятого ИАП. Пара Як-1 от десятого подходила к нам теперь не с Бутурлиновки, а с другого аэродрома — десятый перебазировался одновременно с нами, в Серафимовский район. Расстояние между нами и истребителями стало короче, и прикрытие поспевало без задержек.

У семёрки за неделю в Калаче появились две новые мелкие пробоины — в правое крыло и в стабилизатор. Обе осколочные, обе вскользь. Прокопенко заклеил их к утру следующего дня после каждой. Машина шла.

Утром восемнадцатого Кожуховский нашёл меня у штабной с обычной отметкой.

— Алексей Петрович, по машинам. Сегодня — устно, из дивизии — «к августу». Не к началу августа, не к середине — просто «к августу». В очередной раз.

Я ответил, что принял, и не стал уточнять. Кожуховский передал в этой неделе уже две отметки подряд, и в каждой формулировка была у дивизии чуть размытее предыдущей. По этой размытости я понимал, что машин у дивизии нет, и что они сами не знают точно, когда сдадут нам, и что ответы они дают по тому, что им сказали в последнем разговоре с Москвой. В Москве у завода серия идёт; в части она пока не доходит. Между Москвой и нами стояло ещё несколько передаточных контор, и эти конторы у дивизии не были в зоне влияния.

К обеду я зашёл в землянку третьего звена — у Гладкова сегодня машина была на ремонте, у Бабенко свежий ремонтный осмотр от Хруща, и оба сидели в землянке без работы. Гладков перебирал гармонь у себя на нарах, Бабенко лежал, читал газету. Кулагин с Воробьёвым были у Морозовой машины с мотористом.

— Жорка, — обронил я с порога. — Машины в августе.

Гладков поднял глаза от гармошки, посмотрел на меня одним коротким взглядом, потом обратно на язычок.

— Августа долго ждать в этом июле, командир, — отозвался он негромко. — Я тебе так скажу: за июнь нам обещали машины три раза, за июль — два, и за каждое обещание мы остались на старых одноместках. К августу обещают — четвёртое. Я этого четвёртого по моему счёту считаю как «не считаю».

— Я тоже не считаю четвёртое.

— Значит, мы по этому пункту с тобой одинаково.

Гладков подвернул крепление язычка, провёл пальцем — пробный звук. Звук вышел чисто. Гладков повторил его второй раз, потом отложил клинышек и отёр ладонь о голенище. Бабенко из-за газеты ничего не сказал, но газета у него над глазами слегка опустилась — он слушал, не вступая. Это была у Бабенко его собственная манера, появившаяся с конца июня: слушать, не вступая.

* * *

Двадцатого июля к обеду пришёл эшелон с почтой.

Это был не первый почтовый эшелон в Калач — почта в новую полосу шла с задержкой, и за неделю в Калаче до сегодня мы получили только три коротких связки. Двадцатого пришла большая связка — за две недели с Калача и за неделю накопленной в Бутурлиновке. Кравцов разбирал её сам, как обычно, в палатке у штабной. К пяти вечера он вышел с папкой и пошёл по землянкам с разноской.

Кравцов с папкой шёл от штабной к капонирам — он по землянкам разносил в этот раз не сам, а через своих писарей, а сам шёл лично к комэскам, потому что в эту связку накопилось служебных бумаг по эскадрильям. Я его встретил у крыла семёрки. Кравцов отёр пот с виска ладонью — день был жаркий, к четырём подкатило за тридцать — и достал из папки четыре конверта.

Первый — от Тани, толстый, на полный лист с двух сторон. Второй — от отца, тонкий, всего на половину страницы, написан крупным неровным почерком кузнеца. Третий — от Веры. Четвёртый — служебный, с проштампованным углом, по линии дивизии: ответ на представление Морозова к медали «За боевые заслуги», утверждено, медаль выдадут в начале августа на построении.

— Алексей Петрович, по эскадрилье в этой связке — четверо получили, трое не получили, — Кравцов отёр щёку ладонью. — Кулагин у тебя сегодня снова без письма. С июня — уже пятая связка без.

— Понял. К нему сам зайду к вечеру.

— Бабенко получил из Усть-Лабинской. Воробьёв — из Иванова. Шумиловой матери — ушло ваше письмо в среду, дойдёт, наверное, к первому-второму августа.

— Хорошо, спасибо, Михаил Дмитриевич.

Кравцов не ответил и пошёл к капониру Гладкова. Я положил служебный конверт в рабочую папку, не открывая. Письмо от отца отложил отдельно. Письмо от Тани прочитал первым.

Таня писала, что у них в селе тёплая середина июля, что мать держится — «не лучше и не хуже», что отец у себя в кузне работает шесть дней в неделю, что в школе у неё закончилось, что она по графику колхоза третий раз пошла в поле с бабами, что у Громова, соседа, заживает рана от ампутации,