Дон - Константин Градов

В Калач мы пришли к десяти сорока. Аэродром лежал в плоской низине, в полупесчаной полосе, у развилки двух дорог — одна на юго-восток, к Серафимовичу, другая на восток, к Калачу-на-Дону, в восьмидесяти километрах. Полоса была мягче, чем в Анне, грунт песчанее, и пыли при посадке поднялось больше. Прокопенко с тыловым эшелоном сюда придёт только к утру пятнадцатого. До прибытия Прокопенко я и Гладков, и Шестаков, и остальные осматривали свои машины сами — в эту первую ночь нам с собой работать на земле без техников.

Калач был полевым аэродромом без капониров. Здесь машины ставили на открытом поле, по линии, с расстояниями по уставу, и закрывали чехлами. Капониры на полевом грунте копались за день силами БАО, но БАО здесь была маленькая, и я понял, что в Калаче мы простоим неделю-полторы, не больше, и за это время капониров построят не для всех машин, а только для пары — командирской и комиссарской. Это была обычная летняя картина при быстром перемещении полков.

— Командир первой эскадрильи сто сорок седьмого штурмового, старший лейтенант Соколов, — представился я коменданту нового аэродрома. — Прибыли восьмёркой.

— Капитан Костин, БАО триста семнадцатый, — отозвался комендант. Это был немолодой человек, лет пятидесяти, с обветренным лицом и с тяжёлой посадкой плеч. — С прибытием в Калач. Землянок у нас на эскадрилью — две. Третью обещали к завтрашнему вечеру.

— Хорошо, две на первое время хватит.

Костин не торопился отходить — у него, видимо, было ещё что-то. Я ждал.

— Старшина у нас зовётся Подгорный. Подойдёт через десять минут. Лётный паёк — с обеда. С эшелоном вашим придёт ещё пополнение с тыла, я слышал — стрелки-радисты. Это к двухместным?

— К ним, — я отозвался.

— Только машин ещё не привезли?

— Не привезли пока, ждём.

— Бывает, не нам решать.

Костин поправил планшет и ушёл к дальнему краю поля. Я постоял у крыла семёрки, оглядывая новую полосу. С Тацинской по прямой до Калача — сто двадцать километров, как мне за неделю до этого вечером в землянке Анны рассчитал по карте Гладков. Я подумал об этом в эту минуту не специально, а просто потому, что Калач — это новая точка, и в новой точке всегда заново считаешь расстояния до соседних. Тацинская — сто двадцать. Это значит, что немецкие истребители JG 3 от нас сегодня лежат на сорок минут полёта.

* * *

Шестнадцатого вечером в эшелоне прибыл Прокопенко.

Эшелон опоздал на восемь часов — где-то по дороге пути не давали проход быстрым составом, и Прокопенко с бригадой просидел на станции Бутурлиновка лишний раз. Он сошёл с вагона с тремя ящиками, обтёр ладонь о голенище, оглядел новую полосу. По его лицу я ничего не разобрал — Прокопенко на новой полосе всегда оценивал её молча и без выводов.

— Григорий Тихонович, с прибытием.

— Алексей Петрович, доехали.

— Все доехали без потерь?

— Все. Хрущ, Ефремов, оба моториста. Стрелки-радисты тоже — четверо, с тыловым тыла. Они здесь в отдельной группе, я их не считаю в свою.

— Стрелки уже здесь?

— Здесь, в отдельной палатке у штабной. Я их сегодня видел один раз. Молодые. По возрасту с молодыми вашими. Один из них — украинец по виду, и по говорку, я его в проходе слышал коротко. Полтавщина, может быть. Сумская. Кто его знает.

— Подойдёшь к стрелкам?

— Не сегодня. Сегодня машины. Завтра — палатка.

Это была обычная очередь у Прокопенко: материал первым, люди — потом. Я к этой очереди у него за зиму не возражал, и она у нас с ним работала всегда без споров. Палатка стрелков-радистов стояла у штабной — отдельной, новой, светлой, без следов длительной эксплуатации. К ним прислали четверых, как и в нашу эскадрилью к маю; ко мне в первую очередь, как и было, по одному человеку. Остальные троих — по другим эскадрильям полка, к Орлову, к комэску второй. Я этих четверых сегодня не видел, и сегодня не торопился. Стрелки на наших машинах появятся одновременно с двухместными, не раньше; на одноместных Ил-2 стрелков нет места. Между прибытием стрелков в полк и поступлением машин у нас будет, видимо, неделя-две, в которую стрелки будут жить в отдельной палатке и ходить на тренировки по пулемёту в свободные часы.

К пятнадцатого числа полк в Калаче окончательно встал в новой схеме. Семёрка моя стояла второй слева на открытом поле, прикрытая чехлом. У дальнего края поля БАО уже копал капонир первой машины — командирской, Трофимова. Капонир обещали к завтрашнему вечеру. Капитан Костин ходил по полосе медленно, как у него было заведено, и я по его медленной поступи понял, что в Калаче с обустройством мы простоим неделю-полторы, не больше — он сам внутренне эту неделю-полторы уже посчитал.

К ночи я лежал в новой землянке Калача. Землянка у меня была меньше, чем в Анне, и без двери; полог из мешковины висел криво, и из-под него тянуло сухим степным воздухом. Над дальним краем поля где-то лаяла собака — другая, не та, что в Анне. Эта была басовитее, по голосу — крупная. Я её услышал один раз и больше не оглядывался.

Между Калачом и Каменск-Шахтинским, который Кулагин сегодня про себя считал, — двести десять километров. Между Калачом и Воронежом — двести двадцать на северо-запад. Между Калачом и Сталинградом — около ста шестидесяти на юго-восток. Я эти расстояния посчитал в первый вечер, как обычно считают расстояния в новой точке. На завтрашнее утро у меня был назначен короткий разведочный пролёт с Захаровым — оглядеть полосу работы на ближайшие дни, до Серафимовича. По карте я уже примерно представлял, что мы увидим: тонкую линию Дона по западному горизонту, плоскую низменность, редкие посадки. Через три дня там пойдут немецкие колонны на юго-восток, и мы по ним будем работать с эрэсами и бомбами, как работали под Воронежем и под Россошью. Между «работали» и «будем работать» лежали ещё двое суток обустройства на новом месте, и эти двое суток у меня по плану шли как переходные. Я закрыл глаза, и где-то за пологом, далеко за полосой, басистая собака пролаяла ещё раз и стихла. Степь к ночи в Калаче была