Ловелас. Том 6 - Илья Взоров

И вот тут, сказал я, я предлагаю простую и логичную схему. Мы не режем империю на куски и не суём вам под залог небоскрёб. Мы делаем иначе. Вы, банки, пролонгируете кредит, выданный моему офшору на покупку бумаг Херста, — продлеваете его на пару лет, на разумных процентах. А мой офшор, получив эту отсрочку сверху, зеркально реструктурирует весь долг Херст-корпорации вниз — растягивает его на те же два-три года. Долг как бы протягивается сквозь офшор: вы даёте время мне, я даю время корпорации. И пишем спокойный план погашения на два года вперёд. Часть, так и быть, вынем и заплатим сразу — из продажи откровенно непрофильной недвижимости, пустующей земли, зданий, того, что и правда не жалко. Но это всё равно не мгновенно — дело это не быстрое, так что и она ложится в тот же двухлетний график.

За столом задумались. Схема была чистая, и все за столом это понимали: вместо панической распродажи по бросовым ценам — управляемая рассрочка, где каждый уровень долга страхует следующий. Банкам возвращают всё, до цента, просто не завтра, а за два года и с процентами сверху — что им, в сущности, только выгоднее.

Но за небоскрёб они всё-таки упёрлись. Пембрук сухо заметил, что рассрочка рассрочкой, а обеспечение по продлённому кредиту всё равно нужно, и здание в центре Нью-Йорка — самый ликвидный залог.

И вот тут, впервые за весь наш союз, между мной и Хьюзом пробежала трещина.

Потому что Говард — к моему удивлению и злости — принял сторону банкиров. Он, обычно взбалмошный и непредсказуемый, вдруг заговорил голосом холодного дельца: дай банкам залог, Кит, это стандартная практика, здание — просто обеспечение, никто его не тронет, если платить по графику, чего ты уперся из-за куска бетона. Дитрих поддакивал, Холлистер кивал с явным удовольствием — ему любая моя проблема была маслом на душу. И я вдруг ясно увидел расклад: три голоса Хьюза плюс три голоса банкиров — это шесть против моих трёх. В первом же серьёзном вопросе меня продавливали, и продавливал в том числе человек, которого я считал союзником.

Мы схлестнулись. Не в крик, но жёстко, глаза в глаза. Небоскрёб я не отдам, сказал я, и точка. Это не просто ликвидный актив в таблице Пембрука — это флаг на башне, адрес власти, штаб, сердце. Отдать его в залог — значит с первого дня посадить себе на шею удавку: чуть оступился с платежом и все. Резать периферию, продавать здания ю в захолустье — на это я, скрепя сердце, иду. Но флагман неприкосновенен. Найдём другое обеспечение — доли в станциях, что угодно. Но не это здание.

Говард смотрел на меня стеклянным, кодеиновым взглядом, и в этом взгляде впервые читалось не партнёрство, а что-то похожее на пробу сил. Кто здесь главный. Я запомнил этот момент. Запомнил хорошо.

А потом я бросил на стол козырь — и сломал им всю игру.

Хватит, сказал я, спорить о том, что заложить и что отрезать. Вы все смотрите не туда. Вы делите вчерашний день — газеты, типографии, недвигу. А я вам скажу, где лежит настоящее золото этой корпорации, из которого мы и будем гасить весь ваш кредит по нашему двухлетнему плану с опережением. И это не типографии.

Телевидение.

У Херста, объяснил я, уже есть существенный телевизионный задел — работающие станции и телеканалы по разным городам, а главное — пакет заявок на вещательные лицензии в доброй дюжине штатов, поданных сразу после того, как в прошлом году сняли федеральную заморозку. Эти заявки пылятся в архиве, потому что старики-газетчики считали телевизор балаганной игрушкой и не развивали направление. А это не игрушка. Это будущее. Через несколько лет телевизор будет в каждом американском доме, и он выпьет кровь из газет досуха — сначала рекламу, потом читателя, который превратится в зрителя. Тот, кто сегодня сидит на лицензиях, завтра держит за горло всю страну.

Так вот мой план, сказал я. Не резать, а строить. Не распродавать активы за гроши, а вложиться в телевидение: достроить сеть, добыть все оставшиеся лицензии по штатам, запустить общенациональный круглосуточный канал. Формат — прежний, проверенный: развлечения плюс новости, в правильной пропорции. Время чистых новостей, круглосуточной информации ещё не пришло, публика к такому не готова, — но развлекательная сеть с новостными вставками выстрелит немедленно. И даст тот денежный поток, из которого мы за два года спокойно закроем и вашу кредитную линию, и старые долги.

Я выложил на стол цифры по росту телевизионной рекламы. С 40 млн. долларов в 50-м году, до 65 млн. по прогнозу в 53-м. Сумашедший рост. Который через десять лет похоронит вообще весь рынок газетной и журнальной рекламы — там останутся крохи.

За столом задумались всерьёз. Я видел, как в глазах Вайнберга — старого, битого, чующего деньги за милю — зажёгся интерес. Морган переглянулся с Пембруком. Даже Дитрих на секунду перестал кривиться. Идея была крупная, дерзкая — и пахла большими деньгами, а на этот запах слетаются даже те, кто минуту назад точил на тебя нож. Ведь я предлагал им кратный рост. А иксы все любят.

Ничего до конца в тот вечер не решили — договорились вернуться к телевизионному вопросу и к параметрам реструктуризации отдельно, изучив цифры. Но главное я сделал: сбил их с наскока, увёл от залога небоскрёб, выстроил ясную двухуровневую схему рассрочки через офшор и посеял в этих головах зерно, которое, я знал, прорастёт. Потому что я-то видел будущее. А они еще нет.

Расходились по одному. Хьюз, уходя, задержал на мне тяжёлый, мутный взгляд — и я понял, что первая трещинка между нами пролегла. Ничего, мне эти игры все хорошо знакомы. Пободаемся.

* * *

Телевизионный отдел Херста ютился на двух нижних этажах старого крыла — не в парадном небоскрёбе, а в примыкавшем к нему приземистом здании, куда я спустился на следующее утро, отыскав дорогу по указателям. Уже по одному тому, как это хозяйство было запрятано с глаз долой, в полуподвал империи, читалось отношение старых газетчиков: телевидение держали за бедного родственника, за блажь, которую терпят из приличия.

Директора отдела звали Джек Корриган. Лет сорока, худой, нервный, с воспалёнными от недосыпа глазами и вечной сигаретой, он вышел мне навстречу с таким лицом, будто шёл