Ловелас. Том 6 - Илья Взоров

на собственную казнь. И я его понимал. По всему зданию уже второй день гулял ужас перед новой метлой, а телеотдел, убыточный, дорогой, вечно клянчащий денег, был первым кандидатом под нож при любой чистке. Корриган, надо думать, всю ночь прощался со своим детищем и теперь ждал только одного — когда я произнесу приговор.

Мы прошлись по его владениям, и он, поначалу деревянным голосом, потом всё живее, показывал хозяйство, знакомил с сотрудниками. Я слушал и складывал картину. Выяснилось, что задел у Херста был приличный — куда лучше, чем я смел надеяться. Работающая станция в Балтиморе и Нью-Йорке — HTV, одна из самых ранних в стране, приносившая, впрочем, одни убытки. Богатейший опыт кинохроники, накопленный за десятилетия, — операторы, монтажёры, архивы, налаженное производство сюжетов. И главное, то, ради чего я сюда и спустился: проверить пакет заявок на вещательные лицензии. Целая дюжина городов — Чикаго, Питтсбург, Сан-Франциско, Детройт, Лос-Анджелес и дальше по списку, — заявки, поданные ещё осенью пятьдесят второго. Корриган годами писал докладные записки наверх, доказывал, что телевидение — это будущее, умолял о финансировании, а его отфутболивали, урезали бюджет до нитки, держали на голодном пайке. Человек воевал за своё дело в одиночку против всей косной газетной верхушки — и почти отчаялся.

Наслушавшись, я огорошил его.

Я сказал, что ничего резать не собираюсь. Наоборот. Что телевидение отныне — не бедный родственник, а главное направление всей корпорации, локомотив, ради которого, по большому счёту, вся эта война и затевалась. Что бюджеты его отдела не урежут, а увеличат в разы. Что штаты не сократят, а раздуют. Что тесные два этажа в полуподвале — это временно, и скоро под телевидение пойдут лучшие площади в главном здании. И что мы будем строить не одну станцию, а общенациональную круглосуточную сеть.

Корриган слушал меня, и я буквально видел, как у него отпадает челюсть. Он, привыкший годами оправдываться и выпрашивать, вдруг услышал от начальства «проси больше». Я нажил себе в этом человеке фанатично преданного союзника в одну короткую встречу.

А потом я перешёл к делу, ради которого, помимо прочего, и пришёл сегодня.

Смена владельца Херста, объяснил я Корригану, — это сейчас новость номер один во всей стране. Все газеты конкурентов взахлёб пишут про пирата Миллера, который проглотил вековую империю, лепят из меня чудовище. Так вот, сказал я, давай-ка мы этим воспользуемся. Дадим стране увидеть меня живьём. Не через кривое зеркало чужих передовиц, а напрямую, глаза в глаза. Эксклюзивное интервью нового владельца корпорации — в прямом эфире HTV. Пусть Америка сама посмотрит и послушает, что я за зверь.

Корриган ухватил идею мгновенно — телевизионщик в нём сразу полыхнул азартом. Это же сенсация, это же рейтинг, это же заявка на всю страну: корпорация делает новость о самой себе, из первых уст, в прямом эфире. Мы тут же прикинули формат — вечерний прайм, студия, ведущий, немного публики в зале для живой реакции, что-то вроде вечернего разговорного шоу, в котором я уже участвовал в декабре на другом телеканале. Договорились готовить эфир на ближайший вечер, пока новость горячая, пока вся страна гудит.

Я уходил из полуподвала в приподнятом настроении. За одно утро я обзавёлся и стратегическим активом, ради которого стоило воевать, и преданным человеком, который будет за него драться, и трибуной, с которой я завтра заговорю со всей Америкой напрямую.

Глава 15

Глава 15

Эфир назначили на следующий вечер, в прайм-тайм.

Студия HTV в Нью-Йорке оказалась поменьше, чем у калифорнийской KTLA, — жаркой, тесной. Под потолком гроздьями висели прожекторы, и жар от них стоял такой, что уже через десять минут рубашка липла к спине; недаром, я заметил, гримёр припудривал всех выходящих в кадр так густо, будто готовил к похоронам, — иначе лица бликовали и текли. Громоздкие камеры на резиновых колёсах, толстые, как удавы, кабели по полу, суфлёрских бегущих строк ещё не изобрели, и ведущий держал реплики на картонных карточках. И — главное, всё это шло вживую. Оговоришься, ляпнешь лишнее — вся Америка увидит это в ту же секунду, и назад не отмотаешь.

Меня это, признаться, не пугало, а раззадоривало. Я-то знал про камеру то, чего здесь ещё не знал никто. Знал, что в неё нельзя говорить, как с трибуны, — в неё нужно говорить, как с одним-единственным человеком по ту сторону, тихо, доверительно, будто вы вдвоём на кухне. Знал, что короткая фраза бьёт сильнее длинного периода, что пауза весомее слова, что улыбнуться в нужный момент — половина победы. Всему этому Америка научится ещё только через десятилетия, в эпоху, из которой я пришёл. А я умел это уже сейчас.

Формат сделали как вечернее разговорное шоу: ведущий, два кресла, между нами столик, за спиной — задник с логотипом HTV, а в студии, ярусами, живая публика, десятка три человек, для дыхания зала и живой реакции. Рядом со мной, во втором кресле, посадили Эстер — в строгом, элегантном светлом костюме, собранную, красивую. Символ преемственности, живое доказательство, что кровь Херста никуда не делась, а сидит тут, рядом с новым владельцем, по доброй воле. Мы условились заранее: она говорит мало, но веско, и всем своим видом показывает — семья не растоптана, семья с нами.

Ведущий, лощёный малый по имени Джек Саппл, начал издалека, с любезностей, но я видел по его глазам, что карточки в его руке припасены с запасом. И точно — размявшись, он пошёл в атаку.

— Мистер Миллер, — сказал он, глядя то на меня, то в объектив, — вся страна называет вас пиратом. Говорят, вы за одни выходные, обманом и силой, разорили семью, которая полвека служила американской журналистике. Что вы на это ответите?

В студии повисла тишина. Публика подалась вперёд. Вот он, момент.

Я не стал горячиться. Наоборот — чуть помолчал, глядя прямо в камеру, спокойно, почти по-домашнему.

— Знаете, — сказал я негромко, — я вырос, читая газеты Херста. Как и вы. Как и, наверное, половина этой студии. — Я обвёл рукой зал. — И хочу вам прямо сказать — я никого не разорял. Корпорация Херста больна, и больна давно. Неэффективное управление, огромные долги, которые копились годами. Я не поджёг дом. Я вошёл в дом, который уже горел, и вынес из огня то, что можно спасти: газеты, рабочие места, само имя Херста. Посмотрите вон туда.

Я махнул рукой в сторону зала, где в первом