Городской голова. Том 4 - Роман Тард

Я шёл и думал, что, может быть, главная моя служба городу — не дамба и не школа даже, а вот эта наведённая будничность, это «ничего не происходит». Голову, при котором ничего не происходит, не славят и не помнят — славят тех, при ком гремят события. А между тем это «ничего не происходит» и есть высшее, чего может добиться управление: чтобы люди жили, не оглядываясь поминутно на беду, чтобы можно было набирать воду у колодца и судачить, не думая о том, что к вечеру всё может рухнуть. Я наводил эту будничность полтора года, по кирпичу, по школе, по отбитому доносу, — и сегодня, в первый день школы, она стояла вокруг меня, заработанная, прочная, ничем не примечательная, и я шёл сквозь неё домой, и это был, пожалуй, лучший мой день за оба года — как раз потому, что в нём ничего не происходило.

Дома я записал в зелёную тетрадь одну строку: «1 сентября. Открылась фабричная школа. Пришло двадцать семь — больше, чем Лещев ждал. Разорвали круг». И, перечитав, подумал, что из всего сделанного за полтора года эта строка, может быть, самая важная — важнее дамбы, важнее завода, важнее отбитых доносов. Дамба держит воду. Завод даёт кирпич. А школа разрывает круг — тот вечный круг тьмы, в котором неграмотный рождает неграмотного, и так из века в век. Разорвать этот круг хоть в одном уездном городе, хоть для двадцати семи детей — это, пожалуй, и есть то единственное, ради чего стоило умереть в той жизни и родиться заново в этой.

Я сидел над этой строкой и думал о том, что из всех дел, какими я заполнил эти полтора года, школа — единственное, плодов которого я при своей жизни почти не увижу. Дамбу я увидел в деле уже на следующий паводок. Печь — через год. Фонари горят каждый вечер. А школа отдаст свой плод не мне: те двадцать семь, что сегодня вывели первое «аз», станут грамотными людьми года через три-четыре, мастерами и приказчиками — лет через десять, отцами грамотных детей — лет через двадцать, и только тогда, через двадцать лет, и можно будет сказать, удалось дело или нет, а меня к тому времени, может, и в городе уже не будет, и кто знает, где я буду и буду ли вовсе. И всё же из всех моих дел это, отложенное на двадцать лет, на чужую жизнь, было мне сегодня дороже всех немедленных, потому что только оно по-настоящему меняло не вид города, а его существо, его людей, его завтра, — а всё прочее, дамбы и печи, было лишь обстановкой, сценой, на которой будут жить эти выученные грамоте дети и их дети.

И, додумав до этого, я понял окончательно то, что смутно чувствовал ещё на заводе, у второй печи: что я давно уже строю не для себя и не на свой век, и что это и есть единственно взрослый способ жить — когда перестаёшь мерить дело тем, успеешь ли пожать, а меришь тем, стоит ли сеять. Я сеял. Урожай соберут другие, на полях, которых я не увижу. И в этом не было ни капли горечи — была та полная, тихая, ничем не омрачённая радость сеятеля, которой я не знал в прежней своей торопливой жизни и которую узнал только здесь, в чужом теле, под чужим именем, в этом уездном городе на Волге, ставшем мне роднее всех городов, где я когда-либо жил.

За окном горел фонарь. Дом был тих — Николай собирался в дорогу, укладывался наверху, и слышно было, как он ходит. Скоро уедет. Анна давно в Петербурге. Дом пустел, как и положено дому осенью. Но где-то на Торговой, в двух протопленных комнатах при фабрике, двадцать семь детей выводили на грифелях первое в своём роду «аз», и пока они его выводили, никакая осень, никакое опустение, никакая новая твёрдая рамка сверху не были мне страшны. Я погасил лампу. Завтра будет второй день школы. И третий. И так — день за днём, азбука за азбукой, ученик за учеником, — пока стоит город; а город, я знал теперь твёрдо, будет стоять долго, дольше меня, дольше Гордеева, дольше всех нас, временных его жильцов, потому что мы наконец дали ему то, на чём города стоят века, — не стены, а грамотных людей.

Глава 10

Один

В сентябре гордеевская сторона начала осыпаться — тихо, без обвалов, как осыпается подмытый берег: то один комок земли соскользнёт в воду, то другой, и вот уже край не там, где был вчера.

Первым ушёл Шмелёв-сын.

Это вышло без объявлений и без перехода в наш лагерь с барабанным боем — просто на сентябрьском заседании думы молодой Шмелёв проголосовал не так, как отец, а так, как мы, и проголосовал не по одному вопросу, а по трём подряд, и стало ясно, что это не случайность, а решение. Сычёв, который считал голоса в думе, как иные считают деньги, пришёл ко мне в управу с тихим торжеством на сухом лице.

— Двадцать три на семь, Павел Андреевич, — сказал он, протирая пенсне. — Шмелёв-сын — наш. Не вслух наш, вслух он ни при чём, по-прежнему отцу сын. А по голосам — наш.

— Отчего перешёл?

— А оттого, что жена его — Морозкина племянница. Родственная нить тянет вернее всякой корысти. Гордеев его держал страхом да старым отцовским долгом, а Морозкин — родством. Родство пересилило. Это всегда так: страх держит, пока боятся, а родство — всегда.

Я кивнул. Двадцать три на семь. Год назад, когда я только разбирался в этой думе, гордеевских было восемь твёрдых да пятеро колеблющихся, и Гордеев набирал большинство, не вставая с места. Теперь у него осталось семь, и эти семь уже ничего не решали — они могли только возражать, а возражение без большинства есть сотрясение воздуха. Дума, которую Гордеев держал пятнадцать лет, перестала быть его думой. И перестала не оттого, что я её отнял силой, а оттого, что люди один за другим отходили от него сами — кто к родству, кто к покою, кто просто потому, что за проигрывающим идти незачем.

— А вы знаете, Фёдор Игнатьич, что