Городской голова. Том 4 - Роман Тард

Серафим подумал над этим, кивнул.

— Верно. Дело — оно как дерево: пока живо, его рубить жалко даже тем, кто сажать не помогал. — Он поднялся. — Ну, поеду. Помолюсь там за наше с вами дерево.

Он уехал в Казань ранним пароходом, увозя бумагу, в которой был записан опыт нашего маленького города, — чтобы этот опыт пошёл дальше, в другие уезды, к другим рабочим, которых я никогда не увижу и которые никогда не узнают, что грамоте их выучили по бережанскому образцу. И, провожая его, я думал о том, что вот это и есть настоящая моя победа в деле Раздольского — не отзыв бумаги, не посрамление Глебова, а то, что школа, которую хотели прикрыть, теперь растёт и множится за пределами Бережанска. Гордеев бил по школе, чтобы её не стало. А школы стало больше. Так оборачивается всякий удар по живому делу, если дело и вправду живое: бьющий думает, что рубит, а на деле прививает — и от удара дерево даёт новые побеги.

Вечером, дома, я записал в зелёную тетрадь короткое: «Вторую печь задули, кирпич спел. Серафим повёз школу в Казань — пойдёт по уездам». И, перечитав, добавил строку, которая давно во мне сложилась, а тут наконец нашла слова: «Я строю не на свой век. Я строю на чужой. И в этом нет печали — в этом весь смысл. Дамба, печь, школа, дети — всё это переживёт меня, и хорошо, что переживёт. Человек, который строит только на свой век, строит могилу. А кто на чужой — тот сажает сад».

Я перечитал написанное и подумал, что год назад не написал бы такого. Год назад я ещё мерил себя успехом — отбил, построил, выиграл, — и успех был мне нужен, чтобы доказать себе, что я не самозванец в чужой жизни. А теперь мера сместилась. Теперь я мерил себя не тем, что построю при себе, а тем, что останется после. И эта новая мера была покойнее прежней, потому что снимала вечную гонку за результатом, который всё равно никогда не бывает окончательным: всегда есть следующая печь, следующая школа, следующий год. Гонишься за результатом — и нет тебе покоя, потому что результат, едва достигнут, тут же отодвигается дальше. А сажаешь сад — и покоен, потому что саду не нужно, чтобы ты дожил до его тени; саду нужно только, чтобы ты его посадил и не мешал расти.

Гордеев всю жизнь гнался за результатом — за деньгами, за пристанью, за властью над городом, — и оттого, верно, и не знал покоя ни дня, и теперь, на краю, не знал тем более, потому что результат, к которому он гнался, обратился в прах прямо у него в руках: и пристань уходила, и власть ушла, и деньги некому оставить, кроме неудачного сына да жадного поверенного. Он сажал не сад. Он копил урожай — а урожай гниёт, если его только копить и не сеять заново.

Закрыл тетрадь. За окном горел фонарь. Дом был ещё полон — Вера уехала, но Николай ещё не уехал, и наверху ещё теплился свет. Скоро опустеет. Но печь будет работать, и школа расти, и кирпич копиться, и город — стоять. Я погасил лампу и пошёл спать спокойно, как спит человек, посадивший сад, которому всё равно, доживёт ли он сам до тени: тень будет, и под ней сядут другие, и этого довольно. А завтра дым из заводской трубы потянется снова — ровно, без рывков, как тянется над всяким делом, которое наконец пошло само.

Глава 9

Первое сентября

Первого сентября открылась фабричная школа.

Я шёл на открытие пешком, через весь верхний город к Торговой, где при фабрике Варвары отвели под школу две комнаты, — шёл и думал, что вот этого дня я, пожалуй, ждал больше, чем отзыва дела Раздольского. Дело Раздольского было оборона: отбить, сохранить, не дать отнять. А школа была наступление — то, ради чего и стоит обороняться. Можно всю жизнь отбивать удары и так ничего и не построить; а можно строить, и тогда отбитые удары задним числом получают смысл. Полтора года я отбивался и строил вперемешку. И вот сегодня строилось — не дамба, не печь, а то, что важнее камня: открывалось место, где детей рабочих будут учить грамоте.

Утро было ясное, по-сентябрьски свежее, с той первой прохладой, в которой уже слышна осень, но ещё не зябко. По Торговой шли принаряженные — насколько может принарядиться рабочий люд — отцы и матери с детьми. Дети были умыты, причёсаны, в чистых рубахах, и оттого имели вид непривычно торжественный и оттого же стеснялись. Их вели в школу — впервые в роду, должно быть, в большинстве этих семей; деды и прадеды этих детей грамоты не знали, отцы по большей части тоже, а вот дети пойдут учиться, и это было событие не для одного дня, а для целого рода, хоть сами они того ещё не понимали.

У ворот фабрики я приметил знакомое лицо — рабочего с кирпичного завода, кажется, из бригады Тихонова, — он привёл мальчишку лет восьми, держал его за руку крепко, как держат, чтоб не сбежал, и переминался с ноги на ногу с тем растерянным видом, какой бывает у простого человека в непривычном месте.

— Здравствуй, — сказал я ему. — Сына привёл?

Он стащил картуз, поклонился торопливо.

— Привёл, Павел Андреевич. Вот, Сёмку. Жена-то сомневалась — на что, говорит, мужику грамота, в обжигальщики и без грамоты берут. А я подумал: пущай. Хуже не будет. Может, в приказчики выйдет, не в обжигальщики, как я. — Он помолчал и прибавил, понизив голос, словно признаваясь в чём стыдном: — Я ведь сам-то не умею. Ни читать, ни писать. Всю жизнь крестик ставлю, где люди подпись. Стыдно перед сыном-то будет, как он выучится, а я нет. Ну да ничего. Пущай хоть он.

И в этих простых словах — «стыдно перед сыном будет» — было для меня больше, чем во всех речах о пользе просвещения, какие я слышал и читал. Человек отдавал сына в школу, наперёд готовый стыдиться перед ним собственной темноты, — и шёл на этот стыд сознательно, ради того, чтобы сын вышел из той тьмы, в которой сам он остался навек. Это и был тот разрыв круга,