Городской голова. Том 4 - Роман Тард

в голосе её не было ни кокетства, ни притворства, а та честная задумчивость, какую она позволяла себе только с подругой, в темноте. — В том и дело, Вера, что не знаю. Он хороший. Серьёзный. С ним было бы покойно. Но «покойно» — это ведь не то, правда? Я ещё не разобрала, что во мне — а уже решать за всю жизнь. Папа вон женился, говорят, по любви, а мама рано умерла, и он остался… Я не хочу торопиться только потому, что так положено и все вокруг подталкивают. Я лучше подожду и пойму, чем выскочу и потом всю жизнь буду гадать.

Я прошёл мимо, не задержавшись, — это был не мой разговор. Но строчку про «папа женился по любви» я унёс с собой и долго о ней думал, лёжа без сна. Анна говорила, конечно, о настоящем Стрешневе, которого считала отцом, — о том, чьей памяти я был лишь нечаянный наследник. Я не знал, по любви ли он женился; я вообще мало что знал о нём, кроме долгов и тёмных дел. Но дочь его — моя теперь дочь — верила, что по любви, и строила на этой вере своё нежелание спешить, и в этом была горькая и трогательная справедливость: пусть настоящий Стрешнев и не заслужил, может быть, такой памяти, но память эта работала на доброе, удерживая его дочь от поспешного шага. Мёртвые иногда помогают живым тем, чего сами при жизни не имели. Пусть так. Я не стану разрушать эту веру. Она Анне нужнее правды.

* * *

Двадцать шестого августа были именины Анны.

Празднуют именины в уездном доме не пышно, но обстоятельно: обедня поутру, потом стол, гости — те, кто свои. Утром ходили к обедне в Преображенский — всей семьёй, и Вера с нами, и Серафим, увидев Анну, благословил её отдельно, без слов, одним наклоном головы, и в этом было больше, чем в иной долгой речи. Потом был стол.

Собрались Морозкин с поклоном и гостинцем — привёз, по своему старообрядческому обычаю, не безделицу, а вещь дельную: тёплый оренбургский платок, «в Петербург, барышне, пригодится»; заглянул Серафим, посидел недолго, как всегда, выпил чаю и ушёл к вечерне; пришёл, к Анниной радости, доктор Вебер со своей всегдашней немецкой точностью — явился ровно к назначенному часу, минута в минуту, с коробкой засахаренных фруктов и с тем сухим юмором, который я в нём ценил.

— Анна Павловна, — сказал он, вручая коробку, — поздравляю. И как доктор замечу: в Петербурге сырость и худой стол, а вы там над книгами сидите и о еде забываете. Ешьте больше фруктов и не пейте сырой воды. Это, поверьте старому доктору, для здоровья дороже всякой латыни.

Глафира с утра не отходила от печи, и дом наполнился запахом пирогов — с капустой, с яблоками, с малиной, той самой, что собирали в августе к приезду. За столом было тесно, шумно и хорошо; говорили о Петербурге, о курсах, о тверских делах Вериного отца, о видах на урожай; Морозкин степенно расспрашивал Веру про её отца-доктора, Вебер вставлял замечания о медицине, Николай помалкивал и налегал на пироги, Анна сидела во главе своего праздника румяная и счастливая, и я, глядя на неё с другого конца стола, думал, что вот ради таких столов и стоит весь год тянуть лямку, потому что год — это работа, а такой стол — это то, ради чего работа.

А подарок Аграфены ждал своего часа.

Аграфена вязала эту шаль всё лето — сидела над ней по вечерам, считая петли губами, откладывала, когда уставало правое запястье, и снова бралась. Шаль была серовато-голубая, тонкой работы, с тем неброским узором по краю, какой умеют только старые руки, выучившиеся вязать тогда, когда спешить было не принято. И вот, после стола, когда гости чуть разошлись, Аграфена позвала Анну к себе и развернула шаль у неё на плечах — молча, без речей, потому что речей она не любила.

— Бабушка, — только и сказала Анна, и в этом «бабушка» было больше, чем в любой благодарности.

— Носи, — сказала Аграфена. — В Петербурге сыро. А это тёплое и лёгкое, не оттянет плеч. Я мерку с твоего летнего платья брала, должно лечь как надо.

Анна накинула шаль, прошлась, обернулась — а Аграфена смотрела на неё, и в этом стариковском взгляде, обыкновенно таком сухом и спокойном, стояло столько невыказанного, что мне пришлось отвести глаза. Старуха вязала эту шаль не дочери своей подруги и не внучке по крови — Анна ей и не внучка вовсе, а внучка покойной дочери, седьмая вода, — а вязала так, как вяжут самому родному, потому что родство, я давно понял, не в крови, а в том, кого ты ночами держишь в мыслях, считая петли. Аграфена держала в мыслях Анну. И шаль была про это, а не про петербургскую сырость.

* * *

Вечером, когда гости разошлись и девушки ушли наверх — досматривать, дошёптывать свой нескончаемый разговор, — я вышел в сад.

Август клонился к концу. Вечера сделались прохладнее, темнело раньше, в воздухе уже стояла та едва уловимая горечь, по которой узнаёшь, что лето на исходе, хоть днём ещё и жарко. Через неделю Вера уедет. Скоро уедет и Николай — в Петербург, в институт, как уехала весной Анна. Дом, нынче такой полный, к осени опустеет, останутся в нём я да Аграфена да Глафира с Ерофеем и Прохором, и будет он стоять тихий, как стоят дома, из которых дети ушли в жизнь.

И, думая об этом, я не грустил — или грустил той светлой грустью, которая не тяготит. Так и надо. Дом и существует затем, чтобы из него уходили, унося его с собой; и чем теплее в нём было, тем дальше его унесут и тем вернее когда-нибудь вернутся. Сверху доносились приглушённые голоса дочери и её подруги, в окне ровно горел свет Аграфениной лампы, на лицо ложилась первая вечерняя прохлада — и вот это, эта полнота дома перед его осенним опустением, и есть то самое, ради чего стоит и отбивать удары, и строить заводы, и держать ровный шаг: чтобы было кому звенеть молодыми голосами в саду, и было кому связать шаль, и было куда вернуться тем, кто уходит.

В тот же день, к слову, забрёл ко мне с городскими делами Сапожников — то есть не сам, а через своего малого передал,