Городской голова. Том 4 - Роман Тард

и делал, что отбивался да строил под обстрелом — дамба под паводком, завод под доносом, школа под анонимкой. Я привык к этому, я в этом окреп. А теперь обстрел стихал — не оттого, что я победил стрелявшего, а оттого, что у стрелявшего кончался порох. И я не знал ещё, каково мне будет без обстрела, к которому я так привык; умею ли я жить и работать в тишине так же хорошо, как научился в буре. Это был новый вопрос, и он мне, признаться, был интереснее всех Глебовых и Раздольских, вместе взятых.

Я знал людей, которые без бури не умели. Видел таких и в прежней жизни, и в этой: людей, которые в кризис расцветают, а в затишье вянут, потому что вся их сила — в сопротивлении, и стоит сопротивлению исчезнуть, как они начинают сами его выдумывать, заводить свары на ровном месте, искать врагов там, где их нет, лишь бы снова было с чем бороться. Бороться они умеют, а просто жить и работать — нет. Я боялся оказаться из их числа. Полтора года бури приучили меня к буре, и теперь, когда она стихала, я честно не знал, не заскучаю ли я по ней, не начну ли, сам того не замечая, искать новой.

И, додумав до этого места, я решил, что не начну. Потому что у меня было то, чего нет у людей бури: дом. Им бороться больше не с чем — оттого и пусто; а мне есть с кем жить — Анна, Николай, Аграфена, есть что растить — школу, завод, город, есть к кому когда-нибудь, в своё время, прийти — Варвара. Человеку, у которого всё это есть, затишье не страшно. Затишье страшно тому, у кого, кроме борьбы, ничего нет. А у меня было. И, поняв это, я успокоился насчёт нового, ещё не наступившего времени: справлюсь и в тишине. В тишине, пожалуй, даже лучше — ведь именно в тишине, не в буре, и делается всё, ради чего буря затевалась.

За окном горел фонарь — ровно, как всегда. Ночь была тёплая, июльская, тихая. Где-то на Заречной, в доме без окна на улицу, доживал свой век старик, которого я только что отказался добивать, — доживал, не зная, что я отказался, и, верно, готовя в бессильной злобе свой четвёртый ход, которому уже не суждено было состояться. Я не знал тогда, что осталось ему недолго. Я знал только, что отбился, что дома тихо, что оба моих ребёнка спят под этой крышей последнее, может быть, общее лето, — и что завтра будет новый день, и в нём будет новая работа, ибо работа в этом городе не кончается никогда, и в этом её утешение.

Я постоял у окна и пошёл спать.

Глава 7

Вера приехала

Вера Мохначёва приехала двадцатого августа, пароходом, как и Анна в июне, — и я, встречая её на пристани вместе с Анной и Николаем, поймал себя на том, что встречаю гостью своей дочери так, будто это моя родня: с тем же тихим внутренним хлопотанием, с каким встречают своих.

Вера оказалась не такой, какой я её себе представлял по Анниным письмам. Я ждал шумную — Анна писала про неё весело, со множеством восклицаний, — а сошла с парохода девушка тихая, неловкая в первую минуту, с круглым добрым лицом и привычкой, говоря, чуть наклонять голову набок, словно прислушиваясь к собственным словам. Тверская, из докторской семьи; отец — земский врач, читавший где-то в Петербурге доклад на медицинском съезде и оттого отпустивший дочь на неделю к подруге по дороге. Она поклонилась мне почтительно, Аннушке бросилась на шею, Николаю подала руку по-взрослому, и в этих трёх разных приветствиях за одну минуту я прочёл девушку неглупую и хорошо чувствующую, кому как должно.

— Папа, это Вера, — сказала Анна, сияя так, как сияла в последнее время редко — петербургская сухая мера в ней при виде подруги вдруг растаяла, и проступила прежняя, восемнадцатилетняя, та, что была до курсов.

— Вижу, что Вера, — сказал я. — Добро пожаловать, Вера… простите, не знаю отчества.

— Николаевна, — сказала она, наклонив голову набок. — Но лучше просто Вера, Павел Андреевич. Меня по отчеству только в гимназии звали, и ничего хорошего из этого не выходило.

Николай фыркнул. Анна рассмеялась. Неделя обещала быть лёгкой.

По дороге с пристани, в экипаже, девушки уже трещали без умолку, перебивая друг друга и забыв обо мне с Николаем, как забывают о мебели, — а я, слушая вполуха их петербургскую скороговорку про каких-то Лидию Карловну, и Сонечку, и «того ужасного профессора, что валит на статистике», думал о том, как переменился мой дом за полтора года. Когда я только очнулся в нём — чужой, перепуганный, играющий роль, — это был дом тихий, пришибленный, с тёщей, глядевшей на меня с подозрением, с дочерью, замкнутой в обиде на покойного отца, с сыном-подростком, которого никто толком не воспитывал. А теперь по дороге с пристани в моём экипаже звенели два девичьих голоса, и сын мой копал воображаемый дренаж от смущения, и тёща вязала внучке шаль, и дом ждал нас, прибранный к гостье, с пирогами в печи. Я не сразу это сделал и не один. Но это сделалось — и не заводом, не дамбой, а той медленной, незаметной работой, которой не присвоишь и в отчёт не впишешь: работой обживания.

— Папа, ты слушаешь? — обернулась вдруг Анна.

— Слушаю, — соврал я. — Про профессора, что валит на статистике.

— Вот видишь, Вера, — торжествующе сказала Анна. — Я же говорю, он всё слышит, даже когда думает о своём. Это у него такое свойство.

— Полезное свойство для головы, — заметила Вера, наклонив голову набок, и я отметил про себя, что девушка не только добра, но и остра, а это сочетание встречается реже, чем каждое порознь.

* * *

Так оно и вышло. Вера прожила у нас восемь дней, и эти восемь дней дом стоял полный того особенного звона, какой бывает только от молодых голосов, — звона, которого я, признаться, и не знал за этим домом, пока он не зазвенел.

Девушки были неразлучны. Они уходили с утра в сад, и оттуда долго слышались их голоса — то наперебой, то шёпотом, то взрывом смеха; они вспоминали курсы, общих подруг, профессоров, петербургские квартиры