Городской голова. Том 4 - Роман Тард

— Ну, Александр Васильевич? — спросил я.

— Идёт, — сказал Хомутов и хмыкнул — тем своим коротким хмыканьем, которое у него значило сдержанное удовольствие. — Третьи сутки греем камеры по очереди, выводим на жар постепенно, чтоб не повело кладку. Сегодня первая камера на полном огне. Куликов вон не отходит.

Куликов, Самсон Иваныч, бывший однокурсник Хомутова, прораб с какого-то закрытого казанского завода, которого мы переманили в начале лета, и вправду не отходил от печи — кряжистый, обстоятельный, с прокопчённым лицом, он то и дело заглядывал в гляделки камер, переговаривался с рабочими, поправлял заслонки. Дело он знал, это видно было по тому, как его слушались, — не из страха, а из доверия к человеку, который сам умеет всё, что велит.

Я подошёл, заглянул в гляделку первой камеры — и отшатнулся: оттуда дохнуло таким жаром, что обожгло бровь. Внутри, в ровном гудящем пламени, стоял оранжево-белый свет, и в этом свете смутно угадывались ряды кирпича-сырца.

— По цвету ведём, — сказал Куликов, заметив, что я смотрю. — Термометр такому жару не указчик, да и где его взять на такой жар. Тут глаз нужен. Покуда камера красная — рано. Как пойдёт в оранжевый, а потом в белый с соломенным отливом — вот тогда спел кирпич. Перетомишь — оплавится, спечётся в камень, недотомишь — рыхлый выйдет, размокнет. Всё на глаз.

Я слушал и думал о том, что вот эта печь, гофмановская, кольцевая, которую я полтора года назад нарисовал по памяти на листе, вспоминая давние картинки и описания, — она ведь работала теперь не моим знанием, а вот этим: глазом Куликова, который по цвету пламени отличает спелый кирпич от перетомлённого. Я дал идею — устройство, чертёж, принцип непрерывного обжига, когда огонь идёт по кругу от камеры к камере и тепло не пропадает. А наполнили идею живым умением другие — Хомутов, доведший мой грубый чертёж до рабочего вида, Куликов, ведущий обжиг по цвету. Без моей идеи не было бы печи. Но без их умения идея так и осталась бы картинкой на листе. Так оно всегда и бывает с тем, что приносишь из головы: голова даёт замысел, а руки — жизнь, и замысел без рук мёртв, как рисунок печи без огня.

* * *

Я остался на заводе на эти сутки — не потому, что был нужен, а потому, что хотел видеть, как огонь тронется по кругу. Это было то редкое зрелище, ради которого стоит и переночевать в конторке на жёстком диване: рождение работающей машины.

Принцип кольцевой печи прост на словах и хитёр на деле. Камеры стоят кольцом, и огонь не гасят между обжигами, как в старой печи, где после каждой загрузки печь остужают, выгребают, кладут заново и снова растапливают, теряя на этом и время, и уголь, и тепло. Здесь огонь живёт постоянно и кочует из камеры в камеру по кругу: пока в одной камере полный жар и кирпич зреет, в следующей за ней он только разгорается, в третьей идёт сушка, а в той, что огонь уже покинул и которая остыла, рабочие выгружают готовый кирпич и закладывают новый сырец. И горячий воздух из остывающих камер не пропадает в трубу, а гонится тягой вперёд, греть те, где обжиг ещё впереди. Тепло работает дважды, трижды, не выбрасывается зря. Оттого и угля вдвое меньше, и кирпича втрое больше, и идёт оно непрерывно, без остановок на растопку.

Всё это я когда-то вычитал и запомнил — там, в той жизни, где такие печи были давней стариной, музейной редкостью, на которую возят школьников. А здесь, в восемьдесят втором году, это было новейшее слово, передовое устройство, каких на всю губернию, может, три-четыре. Я ловил себя на странном чувстве: я строил здесь как новинку то, что для меня было древностью, и оттого всё время боялся проговориться — сказать «это давно известно», когда для всех вокруг оно было откровением. Приходилось придерживать язык, изображать, будто и сам не вполне уверен, выйдет ли, — хотя я-то знал, что выйдет, потому что эти печи работали по всему свету уже не первое десятилетие. Но знать этого мне было неоткуда, и я молчал, и пусть Хомутов с Куликовым думают, что мы вместе нащупываем новое. В каком-то смысле так оно и было: они нащупывали по-настоящему, я — притворяясь, что нащупываю, и моё притворство было, пожалуй, единственной нечистой нотой во всём этом чистом деле.

К полудню огонь перешёл во вторую камеру, потом, к вечеру следующего дня, в третью — кольцо тронулось, обжиг пошёл по кругу, как ему и положено, и Хомутов с Куликовым понемногу успокоились: машина заработала.

А на третий день вынули первый кирпич.

Это была минута, ради которой стоило приехать. Открыли первую, уже остывшую камеру, и Куликов сам, рукавицей, достал верхний кирпич, обстукал его молоточком — тем самым приёмом, которому выучился, верно, ещё в Казани: звонкий звук — годный, глухой — брак. Кирпич отозвался звонко, чисто, как отзывается хорошо пропечённый. Куликов оглядел его на свет, поскрёб ногтем, переломил пополам пробный — на изломе кирпич был ровного цвета, без сырой сердцевины, плотный.

— Спел, — сказал Куликов и протянул половинку Хомутову.

Хомутов взял, оглядел, обстукал, хмыкнул.

— Спел, — подтвердил он. И, повернувшись ко мне, прибавил, что было у него высшей мерой похвалы: — Не хуже первой печи, Павел Андреевич. А пойдёт втрое больше. Двенадцать камер против шести.

Я подержал в руках тёплую ещё половинку кирпича. Обыкновенный кирпич, каких на свете миллионы; но этот был наш, бережанский, второй печи, и в нём, в его ровном цвете на изломе, было больше для меня, чем в иной грамоте. Из таких кирпичей мостили мы городские тротуары, чтобы люди не тонули осенью в грязи; из таких клали школу, больничный флигель, дамбу. Кирпич был не товар. Кирпич был город — будущий, каменный, сухой, тёплый город, который я складывал из этих звонких половинок по штуке, по сотне, по тысяче.

Рабочие стояли вокруг — бригада Куликова, человек двадцать, прокопчённые, усталые после трёх суток у огня, но довольные той тихой рабочей гордостью, какая бывает у людей, сделавших трудное дело хорошо. Я не стал говорить речей — речей на заводе не любят, да и не место. Я только велел Куликову выдать бригаде по случаю первого обжига второй печи приварок и отдых, а