Двадцать два несчастья. Том 14 - Данияр Саматович Сугралинов

— Решил вернуться в свою глухомань? — ехидно хохотнул Борька.

— Угу. Особенно после вчерашнего. Угораздило меня прийти на одно светское мероприятие, где сплошь рептилоиды в обличье людей. Хватит с меня, уж лучше в глухомани с настоящими людьми поработаю. Подальше от вашего столичного пафоса.

— Понимаю тебя, а потому переубеждать не стану, — сказал он. — Но ты все равно ответь, когда будет твое «не сейчас». Мне же что-то людям сказать нужно.

— Так… Сегодня-завтра я улетаю в Казань, оттуда в Морки: у меня санаторий и пациенты, которым я обещал вернуться. Побуду там, выдохну — и, если ваши серьезные люди к тому времени не рассосутся сами по себе, пойдем к ним вместе. Вдвоем веселее. Можно еще и Марусю взять, раз уж речь, как я понимаю, пойдет о наследии и продолжении работы академика Епиходова.

— Так и передам, — проговорил Терновский, и, судя по интонации, мой ответ ему понравился. — Но ты не надейся, не они рассосутся. Такие не рассасываются. Долетишь — отзвонись.

Потом я позвонил Караяннису.

— Артур Давидович, доброе…

— Сергей, наконец-то! — громогласно перебил он меня и быстро заговорил: — Две новости, обе рабочие. Первая: у меня в конторе была течь, и течь эта — Иван, мой бывший помощник. Он сливал на сторону все, что касалось тебя и наследства академика. Я его прижал вчера вечером, он поплыл и признался. Сейчас с ним работают люди, которым это положено по должности, а я сижу и прикидываю, сколько наших с тобой разговоров ушло не туда.

Иван, значит. Тот самый чопорный юноша с кудрями а-ля Есенин и вечным блокнотом. Е-мое, он же сам вел половину нашего расследования! Проверял камеры, экспертизы, отслеживал связи нотариуса… Сколько всего за эти месяцы «стерлось» и «не нашлось» его стараниями?

— А вторая новость? — спросил я.

— Вторая занятнее. Странностями в смерти академика Епиходова заинтересовались наверху: материалы затребовали и забрали на другой уровень, в инстанции, от которых я держусь подальше. Так что имей в виду. Тебя это тоже наверняка коснется, ведь ты наследник и ученик.

В памяти сами собой всплыли слова вчерашнего сухого незнакомца с минералкой о том, что делом о смерти академика снова занялись серьезные люди, но рассказывать об этом Караяннису я не стал.

— Однако в любом случае это прекращает мое участие в деле, — подвел итог Караяннис. — Денег с тебя больше не возьму, более того, верну последний транш полностью, раз уж по моей вине Иван так навредил делу.

— А что по наследству?

— По иску детей академика все движется очень неплохо, но, как мне подсказали знающие люди, там скоро само собой все решится. Вдова, как оказалось, замаралась по уши.

После этого адвокат быстро свернул разговор, формально поинтересовался делами в санатории и распрощался.

А я отправился собирать вещи.

Черный икс пятый встал у подъезда без пяти двенадцать. Водитель с неприметным лицом смотрел строго перед собой, а Владимир ждал сзади и жестом указал мне на соседнее сиденье. В подлокотнике у него торчал знакомый термос.

— Рассказывай про своего гостя, — велел Владимир без предисловий. — С самого начала и дословно.

Я рассказал все, что знал: худощавый человек лет шестидесяти с чем-то на дне рождения Таисии Милославской простоял весь вечер у окна. В закрытом списке гостей не значился, никто из гостей его не знал; вошел со мной в контакт после реанимации Гималайского.

Дальше я процитировал:

— «Хорошо работаете, Сергей Николаевич. И на ученом совете хорошо, и сегодня». Я спросил, знакомы ли мы. Он ответил: «Нет. И это пока к лучшему». Потом добавил: «Говорят, вы последний ученик академика Епиходова. А еще говорят, что делом о его смерти снова занялись серьезные люди. Наследство, Сергей Николаевич, вещь опасная. Берегите себя». И ушел, ни с кем не простившись.

Владимир слушал, глядя в окно, и по ходу моего рассказа мрачнел.

— И на совете он тоже, похоже, был, — добавил я. — Хотя поручиться не возьмусь.

— Понял уже, — отозвался Владимир и надолго замолчал, отвернувшись. Потом повернулся ко мне: — Сергей, этот человек не из моих. И не из тех, кто был с Лысоткиным и Михайленко. Это кто-то от людей выше.

— Насколько выше? — спросил я.

— Тебе пока не надо этого знать, — отрезал он. — Надо станет — так ты первым узнаешь, обещаю. Инструкция для тебя прежняя: спокойно живи, работай. Можешь в Москве, можешь у себя в Марий Эл.

— Чего тот человек вообще от меня хотел?

— Собирал данные, скорее всего, о тебе. С натуры, так сказать. Пополнял досье. В общем, вскоре это досье ляжет на стол кому-то очень высокопоставленному, а тот уже, возможно, отнесет в кабинет еще выше.

— То есть он мне не угрожал?

— Нет, ни в коем случае. Только дурак будет угрожать курице, которая способна нести золотые яйца. Сейчас они проверяют, действительно ли ты та самая курица, и на всякий случай берегут. Почувствуй разницу и не лезь на рожон.

Честно говоря, спокойнее мне отнюдь не стало. Потому что примерно с таких разговоров в моей прошлой жизни началось то, что вскоре привело меня к смерти. Просто я тогда отнесся ко всему этому слишком легкомысленно.

— Теперь по твоим делам, — продолжил Владимир, доставая термос и отвинчивая крышку. — Гнатюк, что пытался скормить тебе скополамин, очнулся в четверг. Все, что наговорил под веществом, он повторил на официальном допросе и подписал протокол — в здравом уме и при адвокате. Клинику Кондрата Зигмундовича мы вскрыли. Койку там держали пустой не первую неделю, бронь в журнале на вымышленную фамилию, зато история болезни заготовлена заранее: возраст твой, приметы твои, диагноз уже вписан. Понимаешь? Тебя там ждали. Журнал и история изъяты, персонал наперебой дает показания.

— А как же бригада? — ошарашенно спросил я. — Ведь та липовая скорая — она же должна была увезти меня в дурку?

— Сдала канал в первый же день: кто платил, где брали форму, через кого выходили на связь. Дальше еще интереснее. — Он отпил из крышки и поморщился, а я ощутил резковатый запах заваренного пустырника. — Мы отзвонились за исполнителя с его телефона. Все, мол, по