К нам едет… Ревизор! - Валерий Александрович Гуров

Шустров же, увидев, что ревизор в полном сознании, мгновенно выпрямился, будто на плацу. Спина расправилась, подбородок приподнялся. Он сразу вспомнил, что перед ним не некий больной, а государев человек, и вытянулся перед ним он не от уважения, а от страха. Теперь любое его действие можно было назвать прямым нападением на должностное лицо.

Алексей Михайлович тем временем продолжал разыгрывать спектакль, причём без моей подсказки, мгновенно уловив нужную тональность. Он медленно поднялся с кровати, накинул на плечи свой тёмный салоп, аккуратно расправив полы. Лицо его нахмурилось, приобретя суровое выражение.

— Господа… а что вы, собственно, тут делаете, стесняюсь спросить?

Пока господа лихорадочно подбирали должное оправдание своему присутствию, Алексей Михайлович неторопливо подошёл к двери. Поначалу ревизор сделал вид, будто искренне не понимает, отчего она распахнута настежь. Он остановился на пороге, осмотрел косяк, затем внимательнее посмотрел на створку. В этот самый миг, когда до него «дошло», что дверь сломана, его брови демонстративно поползли вверх. Ревизор тронул перекосившееся полотно, пальцами провёл по щепе, и мелкая заноза осталась у него на коже, словно немой, но вполне красноречивый ответ.

На этот раз Алексей резко обернулся к присутствующим и буквально просверлил их взглядом.

— Это что ещё такое? Как сие прикажете понимать? — жёстко спросил он.

В этот момент городничему пришлось делать выбор, от которого он до последнего пытался уйти — либо он здесь начальник, либо виноватый. Одновременно быть тем и другим не получалось.

Я решил не оставаться в стороне и тоже пошёл в атаку.

— Сударь, — заговорил я с отчётливым нажимом, — мне хотелось бы получить от вас объяснение! Почему в тот момент, когда мы вызвали доктора для консультаций, вы совершенно бесцеремонно ввалились в нашу комнату и препятствовали оказанию медицинской помощи? И по какому праву вы ломали дверь? Кто именно распорядился «проверять рассудок» господина ревизора — назовите фамилию.

Алексей Михайлович верно уловил мой посыл и продолжил отыгрывать свою роль.

— Ох, вы знаете, мне аж дурно сделалось от этой беспардонности, сердце закололо, — сказал он и демонстративно положил руку на грудь.

Затем медленно присел на край кровати.

— Ох… да что ж это за произвол⁈

Раз мы нашли рычаг, я надавил ещё, не давая противнику выдохнуть.

— Господин городничий, вы только посмотрите, до чего вы довели Алексея Михайловича, а ведь он уж вполне выздоравливал, — в сердцах сказал я, всплеснув руками и подскочив к ревизору. — И ещё говорите, что он рассудком тронулся. Да ему от ваших «забот» хуже сделалось, а вы ещё про рассудок толкуете. Вы отдаёте себе отчёт, что это звучит как попытка воспрепятствовать ревизии и оклеветать?

Я схватил платок и принялся промакивать лоб ревизора.

— Уж верно, всё оттого произошло, что вы, Алексей Михайлович, на ужин вместо нормальной еды салом из лавки давились, — я продолжил приговаривать, отыгрывая роль возмущённого писаря.

Я внимательно следил за лицами. Шустров после этих слов едва заметно вздрогнул, и я сразу понял, что попал точно в цель. Он был в курсе того, что накануне дали приказ прекратить оплату нашего проживания и питания.

Я не стал останавливаться и предпочёл подсолить всю ту стряпню, что тут затеивалась, потому что видел, как городничий уже начал терять почву под ногами.

— Мало того, мы ведь теперь и вовсе на чемоданах, — продолжил я с возмущением, — и я ума не приложу, как в таком состоянии мы будем искать новый двор для поселения.

Я повернулся к Шустрову и вцепился в него взглядом, не оставляя пространства для уклончивых ответов.

— Вы ведь ещё и из гостиницы нас выгнать собирались! — сказал я в лоб. — И это уже не разговор, господин городничий, а обстоятельства. Кто распорядился?

С этими словами я подошёл к окну и распахнул створку, впуская в комнату прохладный уличный воздух. Пусть-ка остынут.

— Дышите, Алексей Михайлович, видать, придётся на какой постоялый двор съезжать…

У городничего, наконец, закончился затянувшийся мыслительный процесс. Он явно понял, что ситуация стремительно катится в пропасть, и потому заговорил сбивчиво, торопливо, неся откровенную чушь. Такую, которую, как говорится, даже на голову не наденешь.

— Алексей Михайлович, прошу любезно простить, — затараторил он, — у нас было донесение, что в этом доме кто-то тронулся умом. Мы же, памятуя о том, что вы здесь остановились, решили сие донесение проверить лично, вот и выдвинулись…

Говоря это, он начал пятиться к двери и одновременно то и дело кланяться.

— Простите великодушно, переусердствовали, — продолжал бормотать Шустров, торопливо подбирая слова. — О вас заботу держали.

Он сочинял на ходу и делал это плохо, неуклюже, зато с такой скоростью, что смысл едва поспевал за языком. Я едва сдержал улыбку, момент-то был довольно комичным и достойным водевиля. Но увы, смешно это ровно до того мгновения, пока какой-нибудь усердный городовой не решит «довести приказ» до конца.

— За дверь сполна будет уплачено, — пообещал Шустров. — Не извольте беспокоиться. Не беспокойтесь…

Алексей Михайлович не дал ему развить мысль и сдержанно бросил:

— А мы ещё с этим разберёмся, кто и какой донос сделал. Ступайте же, господа, видеть вас больше сил моих нет! Но порядок вашего визита будет изложен письменно, если я сочту нужным.

Я прекрасно понимал, что устраивать формальное разбирательство смысла нет. Хотя бы потому, что всё произошедшее, хоть и знатно раздражало, тянуло разве что на мелкие правонарушения. Так что захлопывать капкан было преждевременно. Зато эта сцена делала другое, куда более важное: мы цепляли Шустрова на крючок, поселяя в его голове сомнения.

— Да, господа, а давайте-ка я вас прямо сейчас провожу, — сказал я и перевёл взгляд на Татищева. — А вы, доктор, пока не уходите. Нам нужно кое-что уточнить.

Я намеренно не стал уточнять, что именно, и увидел, как доктор побледнел ещё сильнее, потому что человек, только дай ему повод, всегда додумывает самое страшное сам.

Мы с городничим вышли из комнаты в узкий коридор. Я прикрыл дверь, насколько это будь возможно и, повернувшись к Шустрову, одарил его вежливой, почти светской улыбкой.

— Можно вас буквально на пару слов? — спросил я.

— Ко-конечно, — сбивчиво ответил Шустров.

Это короткое слово с потрохами выдало его растерянность.

Городничий сразу понял, что разговор предстоит не для посторонних, и потому коротко кивнул городовым, привычным жестом указав им ждать на улице. Те повиновались, с топотом выходя вон и оставляя нас один на один в узком коридоре. Дверь за ними закрылась, и вместе с этим Иннокентий Карпович будто уменьшился в росте. При свидетелях он был