Великий реформатор - Денис Старый

Его кипучая энергия, обычно сметавшая любые преграды, сейчас разбивалась о глухую стену неудач и катастрофическую нехватку опытных полководцев. Петру было страшно. Страшно за державу, страшно за свое дело. И тогда молодой царь, скрепя сердце, начал искать поддержки. Не нашел. Вернее не так, любой готов был оказать поддержку, но явно же за то и спрашивал что-то для себя. Да и не хотелось Петру Алексеевичу выглядеть недорослем.

А еще и наставник князь Стрельчин. Вот вроде бы и поступает он, как должно, и видно же, что радеет за державу. Но нарушил слово царское. Сказано было князю сидеть в Великом посольстве. И никто оттуда Стрельчина не отзывал. А он уже шлет письма из-под Смоленска и просит, а по тону письма, так чуть ли не требует, назначения в армию.

— Стрельчина… сошлю в Крым! — выдал наконец Петр Алексеевич после долгих, мучительных раздумий. Его голос прозвучал глухо, но тяжело, как падающий камень.

Стоящий подле него князь Григорий Григорьевич Ромодановский промолчал. Он уже был облачен в дорожный доспех и готов хоть сейчас сесть в сани, чтобы с ветерком лететь в расположение русских войск. Старый вояка знал: вызывать на себя непредсказуемый гнев царя — особенно сейчас, когда едва миновала недавняя опала, — куда страшнее, чем идти с открытой грудью прямо на пули и шведские копья.

— А может, оно и верно, государь, — осторожно, с легким акцентом вставил Франц Лефорт, внимательно наблюдая за реакцией царя. — Стрельчин деятельный человек. А новые русские земли нуждаются в управленцах.

— Это ты мне говоришь о верности моего решения⁈ — Петр Алексеевич моментально взвился, его настроение резко, пугающе переменилось, в глазах сверкнул подозрительный блеск. — Ты, который явно должен всей душой недолюбливать Стрельчина уже за одно то, что он честно выиграл у тебя дуэль⁈

Этот опасный перепад царского настроения тут же был хладнокровно взят на вооружение стоявшим неподалеку боярином Матвеевым.

— Ваше величество, — вкрадчиво, но веско произнес он. — Князь Стрельчин способен сделать то, что хоть как-то может исправить катастрофические ошибки герцога де Круа. И, конечно, ваша государева воля не оспаривается. Но не было бы для самой России куда более полезным, чтобы князь Стрельчин оставался здесь, в Москве, при ваших замыслах?

— Да ты в одном сказе сразу два пути предложил, — удивился Петр.

Спохватилась сидящая рядом с Петром Алексеевичем его матушка, царица Наталья Кирилловна. Допустить усиления чужого влияния на сына она не могла.

— Уж больно много берет на себя этот князь из стрельцов! — властно отрезала она, поджав губы. — Воля государя — единая и непререкаемая. Ею лишь одной руководствоваться должно!

— Хватит! — резко, срывая голос, выкрикнул Петр Алексеевич и со всей мочи ударил тяжелым кулаком о дубовую столешницу. Кубки звякнули, вино плеснуло на скатерть. — Да сколько же можно влияние учинять на меня со всех сторон⁈

Задыхаясь от гнева и бессилия, молодой государь резко встал, едва не опрокинув кресло, и стремительным шагом вышел за дверь, оставляя в гулком недоумении и бояр, и свою матушку в трапезной комнате.

Как только тяжелые двери за царем затворились, маски приличия были сброшены. Наталья Кирилловна повернула голову и зло, с нескрываемой ненавистью посмотрела на Матвеева.

— Снова свои иезуитские мысли в голову Петруши вложить желаешь? — прошипела она, в гневе забывшись, что в палате присутствуют и посторонние люди, например, тот же иноземец Лефорт.

Матвеев ничуть не смутился. Он шагнул ближе к царице и склонился, понизив голос до змеиного шепота:

— А ты бы, матушка, не забывалась. Да следила бы лучше за тем, чтобы Петру в голову не были вложены иные, куда более дряные мысли. Ведь все мы грешные, да, матушка Наталья Кирилловна? И какой пример для сына?

Он произнес это зло и с таким откровенным намеком, что царица побледнела. Матвееву категорически не нравилось, что «Наташка» давно и прочно вышла из его полного подчинения. Ведь когда-то именно он, ее опекун, ловко подложил ее под русского царя Алексея Михайловича. И она тогда валялась на коленях перед своим благодетелем, слезно обещая, что будет во всем ему верна, и что все политические мысли, которые Матвеев соизволит излагать, станут ее собственными.

Намек Наталья Кирилловна приняла моментально. И обиду, жгучую, смертельную, в душе затаила. Да, она — как женщина, в кои-то веки получившая некоторую вольность при дворе, — завела себе тайного любовника. «Сизого голубя», единственную отраду, который жарко грел постель одинокой, еще далеко не старой женщины. И только сейчас, с этим молодым фаворитом, она впервые в жизни по-настоящему вкусила истинную прелесть плотской любви. Покойный царь Алексей Михайлович был для нее слишком староват, да и обязанности свои супружеские исполнял нечасто и далеко не так умело, как теперь это понимала расцветшая Наталья Кирилловна. И огласка этой связи могла стоить ей всего.

Тем временем Петр Алексеевич, тяжело дыша, зашел в свой тихий, пропахший сургучом и табаком кабинет. Да, по наущению Лефорта, но пока тайком от других, царь уже курил.

Зайдя в свой кабинет, свою обитель, Петр упал в кресло. Тут же он машинально стал перебирать и раскладывать по столу черновики указов.

Руки его подрагивали. Он вдруг с пугающей ясностью поймал себя на мысли, что невероятно, до боли привязался к своему опальному наставнику. Что прямо сейчас, в тишине кабинета, он анализирует ситуацию и думает ровно теми самыми логическими категориями, которые так усердно вложил в его дурную голову Стрельчин.

Петр находился в том самом опасном, протестном юношеском возрасте, когда молодому монарху кажется, что лишь он один-единственный знает, как всё должно быть устроено, а чужие советы лишь уязвляют гордость. Но, судя по катастрофе на фронте, страшные ошибки им уже были сделаны. И платить за них приходилось русской кровью.

Его взгляд упал на исписанный убористым, знакомым почерком лист плотной бумаги. Государь медленно провел по нему длинными пальцами, вчитываясь в заголовок проекта, который они совсем недавно обсуждали со Стрельчиным.

— Табель о рангах… — тихо, почти с отчаянием прошептал Петр Алексеевич в пустоту кабинета.

В тишине кабинета слышался лишь яростный скрип гусиного пера. Петр Алексеевич искренне верил, что этот колоссальный труд он создает сам, никого к нему не привлекая и опираясь лишь на собственный разум. Государь еще раз, уже набело, перечертил сложную таблицу Табеля о рангах, а ниже с нажимом, так что брызнули мелкие капли чернил, размашисто подписал: «Волею