Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7 - Ник Тарасов

— Знаешь, — шепнула она мне, когда общий разговор переключился на обсуждение цен на овес. — Я думаю, Есин будет в восторге.

— От ламп?

— От всего. От того, как ты держишься. Ты ведь изменил этот город, Андрей. Даже не живя в нем. Просто своим существованием.

Я посмотрел в окно, где сгущались сумерки. Где-то там, в темноте, стояли уличные фонари, в которых тускло чадили масляные фитили. Скоро они погаснут.

Потому что мы привезли свет.

— Посмотрим, Аня, — ответил я. — Завтра будет день, завтра будет пища. А сейчас — спать. Утром у нас беседа о душе. А это, доложу я тебе, работа потяжелее, чем уголь кидать.

* * *

Утро началось не с привычного грохота «Ерофеича», а с колокольного звона. Мы шли в Екатерининский собор. Солнце, уже по-осеннему низкое, но еще злое и яркое, било в высокие витражи. Внутри храма воздух казался густым от ладана и пылинок, танцующих в столбах света. Разноцветные зайчики — красные, синие и золотые — ползли по истертым плитам пола, по окладам икон, по лицам прихожан, превращая суровую церковную полутьму в какое-то детское, радостное калейдоскопное чудо.

Я поймал себя на мысли, что впервые за долгое время захожу в церковь не как «политик», которому нужно договориться с батюшкой об освещении школы, и не как «инженер», оценивающий акустику сводов. Я шел как человек, которому предстоит шагнуть в неизвестность. И, черт возьми, мне это нравилось.

Отец Серафим ждал нас не в общем зале, а в ризнице. Маленькая комнатка казалась островком тишины посреди городского шума.

— Заходите, дети мои, — он улыбнулся нам так просто, словно мы заскочили к старому соседу одолжить соли, а не пришли решать судьбу своих бессмертных душ. — Рассаживайтесь. Сейчас чайку сообразим.

На низком столике, заваленном книгами в кожаных переплетах, пыхтел пузатый медный самовар. Настоящий, ведерный, с сапогом для раздува, стоявшим тут же, у печки. Этот бытовой, уютный штрих сбил весь пафос, который я невольно нагнал на себя по дороге.

Священник разлил чай по блюдцам. Темный и крепкий, с плавающими в нем чаинками.

— Берите сахар, вприкуску, — он пододвинул колотую сахарную голову. — Ну что, Андрей Петрович, Анна Сергеевна. Вот и третья встреча наша. Последняя пред порогом.

Я напрягся, ожидая каверзных вопросов. На первой беседе он гонял меня по догматам, на второй — выворачивал душу наизнанку вопросами о смирении и крахе. Я приготовился защищаться, подбирать слова, искать аргументы.

Но отец Серафим молчал, прихлебывая чай. Он смотрел на нас поверх пара, и взгляд его был не испытующим, а каким-то… теплым.

— Сегодня не буду спрашивать, — сказал он наконец, отставляя блюдце. — Сегодня слушать будете. Потому как спрашивать поздно. Решение, вижу, приняли. И не умом холодным, а сердцем.

Он поправил крест на груди.

— Люди часто путают венчание с праздником. Думают о гостях, о том, не прокиснет ли заливное, и как бы невеста фатой свечу не задела. Это суета, дети мои. Пена морская. Венчание — это не обряд. Это клятва.

Голос его звучал тихо, почти шелестел, но в маленькой ризнице каждое слово падало весомо, как золотой червонец на дубовый стол.

— Вы даете слово. Не мне. И даже не Господу — он и так все знает. Вы даете слово друг другу. И себе. На всю жизнь. Страшно это слово, потому что назад его не заберешь. Это как в шахту спуститься — либо с добычей выйдешь, либо завалит. Только тут шахта длиною в жизнь.

Я слушал его и ловил себя на странном ощущении. Ритуал, церковные каноны, вся эта внешняя мишура отступали на второй план. Оставалась только суть. Голая и неприкрытая правда. Я беру эту женщину. Не как трофей, не как выгодную партию, не как украшение моей «империи». Я беру её как часть себя. Как душу и сердце.

Если будет больно ей — будет больно мне. Если упаду я — упадет она.

Я посмотрел на Аню. Она сидела прямо, сцепив руки на коленях. В уголках её глаз блестели слезы. Не от горя, нет. От напряжения. От торжественности момента, которая давила на плечи, но не пригибала к земле, а, наоборот, заставляла расправить спину. Ей тоже было страшно. Но она не отводила взгляда от лица священника, впитывая каждое слово.

— Я многих венчал, — продолжал отец Серафим, глядя куда-то сквозь нас, в прошлое. — Видел пары, что стояли перед аналоем и думали: «А хватит ли приданого, чтобы долги покрыть?». Видел тех, кто думал: «Красиво ли я смотрюсь в этом платье?». Видел и тех, кто вообще не думал, а только ждал конца службы, чтобы поскорее к столу сесть.

Он перевел взгляд на меня, потом на Аню.

— А вы… вы друг о друге думаете. Сейчас, в эту минуту. Я вижу. И это, Андрей, Анна, самое правильное, что может быть. Фундамент это. Камень краеугольный. На нем и дом устоит, и буря не страшна.

Он помолчал, давая словам осесть.

— Готовы ли вы принять этот крест? Не как ношу, а как дар? Готовы ли идти вместе, даже если дорога в бурелом заведет?

Вопрос прозвучал просто, без церковнославянских особенностей.

Я вдохнул. Внутри меня было тихо. Никаких сомнений. Никакого страха, что я делаю ошибку. То самое чувство, когда ты долго рассчитывал сложный механизм, чертил, спорил и переделывал — и вот, наконец, все детали встали на места. Щелк. И механизм заработал.

— Готов, батюшка, — ответил я твердо. — Как никогда в жизни не был готов.

Мой голос прозвучал глухо в тишине ризницы, но уверенно. Я не врал. Ни себе, ни ему.

Аня не смогла ответить сразу. Она судорожно вздохнула, пытаясь справиться с комком в горле. Просто кивнула, быстро и прерывисто, и сжала мою руку под столом. Её ладонь была горячей и влажной.

Отец Серафим улыбнулся.

— Ну, вот и славно. Вот и хорошо.

Он поднялся, и мы встали следом. Он поднял руку, складывая пальцы для благословения.

— Благословляю вас, дети мои. Идите с миром. Венчание назначаю на второе сентября. После ранней литургии, в полдень, когда солнце в зените будет. Чтобы жизнь ваша была такой же ясной и полной света.

Он размашисто перекрестил нас.

Мы вышли из прохладного полумрака собора на залитую солнцем паперть, и меня словно ударило свежим воздухом. Шум города,