Счастье - Роман Анатольевич Канушкин

И, не оставив мне даже попытки что-либо возразить, она направилась прочь. Я смотрел ей вслед, ошеломленный и растерянный, и еще расстроенный, что так всё закончилось, что, невзирая на всю мою ушлость и шуточки, на самом деле оказался косноязычным, не умеющим говорить о важном.

Но что я мог ей сказать, чтобы не вызвать еще больше подозрений? Это как с Ритой Старостиной. Про вампиров? Поинтересоваться, какие ее преследовали видения, пока она изображала первый бал Наташи Ростовой с дневником Антона в руках? И потом я помнил напутствие Люды об осторожности и о том, что Совершенные могут оказаться ближе, чем кажется.

Примерно через две с половиной секунды я убедился, насколько оказался прав. Кудря вдруг остановилась. Чуть пошатнулась, словно прислушиваясь. Я смотрел ей в спину, вовсе не любуясь ее формами, а уж поверьте: было чем полюбоваться, особенно подростку в гиперсексуальном возрасте. Мое сердце снова ускорило свой бег.

Кудря обернулась. Чуть склонила голову и посмотрела на меня. Даже не приветливо, она посмотрела влюбленно. Я почувствовал сухость в горле. Хрень какая-то: у нее даже цвет лица изменился, ни следа от былой грубости, а черты стали тоньше, чище и как будто озаренными внутренним радостным светом. Только ко мне это не имело никакого отношения. Как и ее улыбка, которая должна была восприниматься очаровательной. Позже, когда вырасту и смогу многое забыть, стану считать подобное, не без иронии, химией влюбленных девушек. Прекрасно отдавая себе отчет в том, что кто-то так же иронизирует надо мной. Но в тот момент я вспомнил только о «поверхностной любви» Совершенных – или что там говорила Люда, – и мне снова стало страшно. Перекресток и черно-белые листья были совсем рядом. Оцепенение длилось недолго, с паникой я всегда умел справляться, вспомнил об открытке и даже успел полезть в карман, правда, не очень представляя, что будет дальше. А Кудря мне нежно улыбнулась, помахала ладошкой и ласково произнесла:

– Скоро увидимся.

* * *

– Разве такое может быть? – спрашивал я вечером у Люды.

Она подбадривающе мне кивнула:

– Ну ты же сам видел.

– Я к тому, где же тогда подлинные чувства, если всё это просто химия организма? Всё связи с реальностью?

– Не копался бы ты в механизмах, мы же с тобой не физиологи. – Люда поморщилась.

– Нет, правда, где все эти цветочки-лютики, сонеты Шекспира?

– Все на месте. Поверь мне, не перепутаешь.

– Но ведь Кудря… Как же это: химия есть, а любви нет? Она ведь прямо с ненавистью смотрела.

– Именно поэтому. Забей.

– Как в этой книжке про любовный напиток. – Я не унимался.

Люда отрицательно покачала головой.

– Не хочу тебя расстраивать, но Кудря в тебя не влюблена. – Улыбнулась; в глазах, наверное, все-таки не ревнивая, а озорная искорка.

– Да мне на нее наплевать! – Я тут же ретировался.

– Это не Кудря. Не она. Боюсь, ты прав, через нее за тобой наблюдают.

С этим я согласился. Сам так думал. Все-таки спросил:

– А за что она меня ненавидит-то?

– Отсюда и ненависть. Думаю, она не знает, что с ней происходит. И от такой раздвоенности устала. Именно поэтому.

– Не совсем понимаю.

– Знаешь, Мутер ведь тоже кайфует и ловит счастливые глюки. Когда пьет. Отдыхает, отключается от всей этой тяжести. Но однажды утром я видела, с какой ненавистью она сливала в раковину остатки алкоголя из бутылок. Неуклюжий пример, но уж прости, какой есть.

– Охренеть, – удивился я. – Какая-то шаманская месть!

– Именно. И еще я думаю, что Григоров никуда не уезжал.

– В смысле? – Меня всё еще больше интересовали приколы с Кудрей.

И я услышал:

– Он заболел.

Не сразу понял, что она сказала. Молчал некоторое время и спросил:

– А к чему им моих предков-то обманывать? – И вдруг обнаружил, что она помрачнела. – В смысле заболел?

– Я тебе рассказывала.

Я уставился на нее, ожидая продолжения. Она, словно нехотя, отмахнулась.

– Помнишь, я говорила, что они красивые, пока не болеют? – Ее глаза опять потемнели, вот-вот и цвет изменят. – И про зеркала, что не отражаются, и про солнечный свет? Прямо очень красивые. Но пока не болеют. Точнее, когда не голодные.

– Помню. – Голос-то мой упал. Я начал догадываться, к чему она клонит. Дошло как до жирафа.

– Надеялась, что у нас побольше времени.

– Ты имеешь в виду… – Всё я уже понял. Наше «в понарошку» заканчивалось. Что-то неприятное и тяжелое устало качнулось у меня в районе желудка.

– Да. – Она кивнула. Вроде как с покорностью обстоятельствам и одновременно твердо. – Это пришло. Их голод. Цикл болезни… Нам придется поспешить.

Свой перепуганный сиплый голосок я услышал как будто со стороны:

– Люда, он что, стал монстром?

– Он и был монстром. Но, скорее всего, твоим родителям он сейчас бы понравился чуть меньше.

Вероятно, я выглядел удрученным, потому что она взяла меня за руку, тепло сжала, потом еще раз.

– Эй, это должно было случиться, я же говорила. Ну, сделаем всё сейчас. В ближайшее новолуние.

– А его жена, Мириам?

– С ней пока всё в порядке. Они не могут заболеть вместе, для них это опасно. Григоров принял весь удар на себя, защищая Мириам. И она вынуждена о нем заботиться.

– Заботиться?! – Меня прямо сорвало. Я вспомнил про Антона и выпалил: – Припарки делать?! И почему вынуждена?

– Тихо, не кричи, пожалуйста.

– Прости. Просто…

– Это ее голос ты слышишь.

Я заморгал, Люда не убирала ладоней и сказала:

– Голод Мириам тоже близок. Поэтому им нужен ты.

– Зачем? – Моя усмешка вышла несколько шальной. – Чем поможет еще один кровосос-нахлебник?

– Это еще не всё. – Она снова сжала мою руку с прежней теплотой, только сильнее. – Антон носит им еду. Понимаешь?

– Как носит… – У меня дернулась щека, а голос совсем упал. – Кудря?! Господи…

Она кивнула, посмотрела куда-то в сторону, обронила чуть слышно:

– Да. Такая история.

Я усмехнулся, пожалуй, что и горько. Люда повернулась ко мне.

– Бабушка рассказывала, что люди так себя ведут, когда… Ну, помнишь цыганский табор? Когда подвергаются нападению Совершенных. В тот год, год табора, очень много появилось таких, внешне сумасшедших. Но они много чего расскажут, если знать правильные слова, обряды. В Махачкале их почему-то звали дервишами.

– Дервишами? По-моему, это что-то другое, – возразил я и без перехода спросил: – Они жрут ее?

Люда снова кивнула:

– Думаю, не только ее. И боюсь, еду носит не только Антон.

Теперь пришла моя очередь посмотреть по сторонам: если всё так, то действительно заканчивалось наше «в понарошку». Но что-то внутри меня запротестовало:

– Ну правда, я-то им чем помогу? Толку от меня? В этих