Счастье - Роман Анатольевич Канушкин

Она отняла руки и выпрямилась, не опираясь на спинку стула; я вот сейчас вспомнил, что ни разу не видел, чтобы Люда сидела развалившись.

– На сто процентов не скажу, – начала осторожно, – но вижу так: когда семья большая, они в большей безопасности. Циклы не совпадают. Их болезни, их голода. Проще заботиться друг о друге. Понимаешь? Чем больше членов семьи, тем ниже вероятность совпадения циклов, естественно, и тем стабильней весь клан.

Я обдумал услышанное: опять всё складно выходило. Вот ни за что бы не поверил, хотел не верить, если бы не видел всё собственными глазами. Спросил:

– Кудрю они убьют?

– Вряд ли. Скорее всего, нет, если только не увлекутся. Им убивать невыгодно. Помнишь, говорили про инкубатор? Вот поэтому.

– Что значит «увлекутся»?

– То и значит. В год табора ни один дервиш не погиб. Но рассказали многое.

– Дервиши – это на самом деле что-то из… – почему-то начал я и осекся, толком не мог вспомнить.

– Я знаю, кто такие дервиши, – сказала Люда. – Мистическая ветвь в исламе. Но в Махачкале их называли так. Они и правда были похожи на блаженных, некоторые странно танцевали ни с того ни с сего – всё, как ты описал.

– Кудря, конечно, редкостная дура, но даже она такого не заслужила.

– Никто не заслужил.

Я посмотрел на нее, покивал, шмыгнул носом.

– Вот откуда ты о них столько знаешь? – Шмыгнул еще раз. – От дервишей? Получается… от их еды, да?!

Испытывал что-то странное, противоречивое, как будто она в этом виновата, – как с гонцом, принесшим дурные вести, – и одновременно очень хотел ее обнять, чтобы всё закончилось наконец. Меня, конечно, мучило еще кое-что.

– Я не умею разговаривать с дервишами. – Люда отрицательно качнула головой. – Не доросла еще! Это… Короче, как окончить университет, аспирантуру, защитить докторскую, – и то не факт. Бабушка может. А ты перестань бояться, всё успеем.

Столько нежности, сколько в ее последней фразе, я не слышал никогда в жизни. И даже не стал возражать, лишь немного покраснел.

– Хорошо.

– От бабушки и знаю. И… таких, как она. Обряд очень сложный, надо самому на время стать дервишем.

– Как это?

– Вот так! Нужно ввести себе дурную кровь. Но сохранить контроль. Это самое трудное: внешне похоже на жар, горячку и болезненный бред. Типа сумасшествия и очень опасно. Меня научили только защищаться от них.

Мое бурное воображение тут же подсунуло невероятно сложную и увлекательную картину происходящего:

– Там что, целый орден, что ли?

– Чего?!

– Ты сказала – «таких, как она». Выходит, бабушка не одна? Типа посвященные?

Людины глаза округлились от удивления, потом она хмыкнула.

– Ага, орден Ведьм, – развеселилась она еще больше. – Последние охотники на вампиров! Нет, ничего такого. Скорее, типа народной медицины. И учат защите, а не охоте. Не так всё романтично. Уж прости, не хотела тебя разочаровывать.

– То есть никаких осиновых кольев и арбалетов со святой водой? – Мне тоже наконец удалось улыбнуться.

– Ну или я об этом ничего не знаю. – Сейчас её глаза заблестели, и лукавая искорка плавала в зеленом теперь море.

Почему ее глаза так меняли цвета, я не знал и не знаю до сих пор, ведь неизменное освещение в чуланчике, Маленькой Махачкале, от лампочки в сорок ватт к этому отношения явно не имело. Вероятно, она мне многого не договаривала, а скорее, специально выдавала информацию порциями, которые я был в состоянии переварить. В моей голове не всё укладывалось, что-то бунтовало и роилось множество вопросов. Но я сказал почему-то совсем другое:

– Я знаю про Риту Старостину.

– Вот как? Это прекрасно.

Ее прямая улыбка совсем не изменилась, и я только больше смутился. Да еще снова подумал, что за время летних каникул она стала намного взрослее меня.

– Ну и про то, что она… Это…

– В курсе! – Люда вот прямо рассмеялась. – Она отличная девчонка, сперва я вообще подумала, что Рита – единственный нормальный чел во всей школе. А ты такой смешной, когда краснеешь. Эй, хватит, сейчас как вареный рак станешь.

– Я просто не знал… – пролепетал я.

– Господи, какой же ты у меня глупый! – Голос веселый, но опять в нем столько нежности. – Иди сюда!

– Просто ты не говорила…

– Она – моя подруга, и она знает об этом.

– Правда?

Люда лишь придвинулась ближе. Я понял, что к нашей встрече она воспользовалась каким-то дорогим парфюмом Мутер, совсем немного.

– Это хорошо… Я… Прости меня… – Я только и смог чего-то мямлить, пытаясь извиниться за ревность, какое-то недоверие, что ли, да и ревность, как я полагал, какую-то извращенную. В общем, полный букет подросткового сумбура. Но она взяла и притянула меня к себе.

– А как не просто друг – я вся твоя! – И впервые сама положила мою руку себе на грудь. – И здесь, и везде.

С моих губ слетел какой-то звук, неоформившееся междометие. Видимо, слова опять предпочли застрять камнями в пересохшем горле, пока мою руку перекладывали на вторую грудь. Сделалось страшно, и сразу следом – невыносимо сладостно, и как будто сейчас задохнусь, да и утону в восторге. Стоит отметить, что это была не первая девичья грудь, в чьей упругости пришлось удостовериться моей руке. Но такая реакция моего организма стряслась впервые. Словно какая-то часть меня уже знала, предвосхищала, что случится дальше. А Люда сказала:

– Хочешь посмотреть, какие они?

* * *

Вот так, благодаря вампирам, Кудре и неопределившейся девочке мы перешли от поцелуев к тому, что с подачи Фили превратится в «она дает ему лапать!». А Маленькая Махачкала стала для нас не только штабом по борьбе с дервишами и Совершенными. История простая. Подобное так или иначе происходит со всеми подростками. И потом, как правило, забывается, вытесняется на периферию более свежими впечатлениями, тоже так или иначе. Так что стоит ли копаться в детстве? Нас потом застукают, будет много драк, синяков и чьих-то слез, о чем я уже писал. Обычное взросление, не о чем говорить. И хотя в те времена и звучала популярная песенка «Не забывается такое никогда!», помнить, как и забывать, тут особо было нечего. Sugar baby love, как ваши первые шаги, первая сигарета или первая удачная попытка напиться в хлам, – все через это проходили. Так, взгрустнуть или просто поржать. Но был один нюанс.

Кое у кого этот почти невинный опыт замуровывается под бесконечным количеством неимоверно тяжелых плит памяти, и он живет следующие тридцать лет так, как будто ничего и не было. Не было так прекрасно и не было так больно. Рациональный человек, вполне успешный, нашедший