Крымский излом - Денис Старый

своих воинов, или слова мои действительно дошли до каждого сердца — но русских людей встречали с объятиями. Показалось, что даже в сторону была отброшена сословность. Офицеры обнимались с истощенными и обреченными людьми, бывшими в плену, но теперь свободные.

Радостно, шумно, как встречают родственников, которых только что вырвали из рук людоловов. Потому что так оно и было.

Прошло ещё три часа.

Большое войско крымских татар стояло в полном окружении. Отряды, пытавшиеся прорваться, настигала кавалерия, чаще иррегуляры, которые были за оцеплением — и уничтожала. Дважды вперёд выходили парламентёры с белыми знаками. Я не пожелал с ними говорить. Точнее — не совсем так. Поговорить можно. Но лишь для того, чтобы выслушать мою волю — волю их нового государя. Не свои условия, не торг, не просьбы. Только мою волю. Их спрашивали:

— Собираетесь ли вы полностью покориться воле русского императора? Во всем! Отдать свое имущество, присягнуть ему…

Они не хотели. Видимо, некоторое время думали, что я смягчу позицию. Но как сказали бы французы: «с пуркуа»? Как русские сказали бы на это, думаю каждый русский человек догадается. И русская речь куда как основательнее передает смысл моего посыла.

Когда начало смеркаться, тот, кто ещё как-то пытался держать в руках эту растерянную толпу, наконец направился к крепости. С повинной головой. Пешком. А это уже знак покорности, да такой, что ладно, я решил принять.

Через час… Если бы не холодная выдержка, Гнев сожрал бы меня без остатка. Моя рука сама тянулась к эфесу тяжелой шпаги, чтобы одним ударом зарубить человека, стоящего сейчас передо мной на коленях.

Но его казнь стала бы равносильна вероломному убийству парламентера. Она послала бы татарам однозначный сигнал: пощады не будет, под нож пустят всех до единого. Это была бы «сакральная жертва» и от моей руки. А достаточно такой же, но от руки самих татар, которые убили хана. Чем больше будет противоречий в татарском обществе, если я не собираюсь их вырезать физически всех, тем лучше. Значит найдется немало тех, кто станет служить мне, пусть вынуждено. Но потом воспитаем их детей и те будут служить по зову сердца и любить Россию, как мать родную.

А теперь, загнанный в угол зверь, как известно, бьется с отчаянием обреченного. Потеряв надежду выжить, он преследует лишь одну цель — продать собственную шкуру как можно дороже, утянув за собой в могилу десяток врагов.

Мне же был дорог каждый мой солдат. Впереди страну ждали тяжелые, выматывающие испытания — вынужденные, но совершенно необходимые шаги, без которых Россия никогда не добьется подлинного имперского величия. На горизонте уже отчетливо маячила большая кровь — война с Османской империей. И сейчас мне было жизненно важно заключить с турками мир. Хотя бы на год, чтобы дать армии передышку и успеть стянуть силы. Глядя на склоненную голову татарина, я понимал: этот год у нас, скорее всего, будет. Я же считай ни в чем не виноват. Это, конечно, если турки так же будут заинтересованы в краткосрочном мире.

Тяжелый походный стул, который всегда возили вместе с моим личным обозом, сейчас заменял мне императорский трон. Передо мной, покорно склонив лишь одно колено — я милостиво сделал такое допущение, позволив пленнику не падать ниц обеими ногами в дорожную пыль, — замер бывший калга Селямет.

— Почему ты убил своего брата, хана? — мой голос звучал ровно, но в напряженной тишине шатра он хлестал наотмашь. — Разве ты не понимаешь, что тем самым преступил все мыслимые и немыслимые законы — и человеческие, и божественные?

Селямет медленно поднял голову. В его темных глазах не было раскаяния, читалась лишь смертельная усталость.

— Если бы я этого не сделал, великий правитель, погибло бы куда больше людей. Мы и так в этом кровавом безумстве потеряли столько воинов, что нашим женщинам придется беспрерывно рожать еще пятьдесят лет, лишь бы просто возродить былую численность Орды.

Я усмехнулся, слегка подавшись вперед.

— Полагаю, ты прекрасно понимаешь: воинов рожать вы больше не будете. Никогда. Если только на деле не докажете мне свою исключительную, собачью преданность. Насколько велика твоя власть над оставшимися снаружи людьми? Ты можешь им повеливать?

— Больше половины из них хотят уйти, — глухо отозвался бывший калга. — Чтобы здесь не пролилась дополнительная кровь, которую мы и так щедро пустили, убивая друг друга в стане сегодня, я прошу тебя: отпусти их. Но я… я останусь с тобой. Дам любую клятву, которую ты только потребуешь. Буду служить тебе верой и правдой до последнего вздоха и навсегда отрекусь от любых связей с османами.

Я молча разглядывал его, взвешивая услышанное. На самом деле, как представитель покорённого крымского народа, у меня на примете уже был один весьма перспективный претендент на власть. Тот самый человек, который исправно выдавал нам бесценную информацию о передвижениях врага.

Именно его донесения помогли нам в полной мере осуществить наш стратегический замысел. Результатом этого замысла стало то, что мы видели сейчас: намертво запертое перед Перекопом, полностью разгромленное и деморализованное татарское войско. В самое ближайшее время должны были начаться масштабные войсковые операции по установлению жесткого контроля над всем полуостровом, за исключением, разумеется, мощных турецких крепостей на побережье. Этот вопрос нам предстояло решать исключительно с Османской империей. И пока мы к нему не подготовились, спешить не стоило.

— Хорошо, — нарушил я повисшую паузу, чеканя каждое слово. — Я отпущу этих людей. Но уйдут они отсюда пешком. В одной лишь той одежде, что сейчас на них, и с одним коротким ножом на поясе, чтобы добыть себе пропитание в степи. Ни сабли, ни коня, ни единой монеты серебра или золота они с собой не унесут. Либо они принимают эти условия и уходят нищими, либо мы немедленно начинаем общее наступление. И, как ты уже, вероятно, понял, в плен мы больше никого не берем. Убьем всех до единого.

— Но мы не убили в этом лагере ни одного русского! — отчаянно привел свой последний довод Селямет, до хруста сжав кулаки. — Ты можешь быть милостивым.

— И только поэтому я все еще разговариваю с тобой, а не смотрю на твою отрубленную голову, — жестко отрезал я, чувствуя, как внутри закипает темная ярость. — Но разве вы не убивали русских, когда десятилетиями совершали набеги? Когда угоняли в полон лишь здоровых молодых мужчин и красивых женщин, а младенцев бросали в пыль? Разве не лежат прямо сейчас на нашей земле истерзанные старики, чья кровь на ваших руках⁈

Гнев стремительно подступал к горлу. Тот самый ледяной, всепоглощающий гнев, с