Я — эмпат - Алёна Шахнина

опишу, все, как есть, — продолжил он. — Происходит убийство, и ты, сказав, что не знакома с обвиняемой, появляешься у ее матери с запиской. Затем происходит еще одно убийство, в другом городе. Ты едешь оттуда примерно в то же время, что и обвиняемый, нейтрализуешь его на дороге. Это выглядит как попытка устранить свидетеля. Далее происходит серьезная драка, где снова ты оказываешься рядом. И, наконец, происходит еще одно убийство, и свидетель тебя видит на следующий день на месте преступления, говорит о том, что ты пыталась узнать об этом месте. Потом нам приходят записи с камер, и мы видим, что на двух местах преступления был один и тот же человек. Начинаем вести за ним слежку и что выясняем? Да, что ты общаешься с ним, обнимаешься и ведешь домой.

Я слушала и не перебивала его. Выглядело это всё и правда странно.

— Конечно, сразу же меня заставляют провести обыск в твоем доме. Все это, — он обвел руками кухню. — Не моя прихоть. Но как следователь я был обязан это сделать.

Он замолчал, пытаясь увидеть мою реакцию. Я закусила губу, понимая, что и правда вляпалась.

— Но я верю тебе, — тихо сказал он. — Я не знаю, почему, но верю, что это не ты сделала. Но когда я пытаюсь разговорить тебя и понять, что происходит, как копать так, чтобы не закопать тебя еще сильнее, ты отталкиваешь мою руку.

— Жизнь научила никому не доверять, — сказала я. — И рассчитывать только на себя.

Он тяжело, протяжно вздохнул, не сводя с меня взгляда.

— Если ты не начнешь мне доверять, тебя ждет тюрьма.

Я снова хмыкнула и покачала головой:

— А почему ты до сих пор не арестовал меня? Если все так плохо?

— Я мог бы это сделать, — кивнул он. — И твоя записка, которая выглядит как попытка отвести подозрения от себя, послужила бы отличной уликой. Но я не стал привлекать ее к делу, оставил у себя. И знаешь почему?

Я покачала головой.

— Ты дважды упомянула мою фамилию, пусть один раз и в оскорбительном контексте. И любой психолог сказал бы, что так человек ищет помощи.

Я сжалась от стыда, кровь хлынула к лицу, заставив опустить голову.

— Я… была расстроена, — тихо сказала я.

— Вот я сейчас перед тобой не следователь, а обычный человек. Я пришел к тебе как друг. Как небезразличный человек, который хочет уберечь тебя от тюрьмы, — сказал Морозов, и его слова показались мне искренними. — Но если ты продолжишь играть в молчанку, машина правосудия раздавит тебя так, что вчерашний обыск покажется праздником.

— И часто ты так… приходишь к обвиняемым, успокаиваешь их на своем плече, толкаешь задушевные речи? — я снова посмотрела на него.

— У меня еще не было таких упертых обвиняемых, — хмыкнул он. — И в целом, таких ситуаций не было, а я в своей практике много чего повидал.

Я немного помолчала, еще сомневаясь в его искренности, желании помочь.

— Ладно, — выдохнула я, — я расскажу. Но ты все равно не поверишь.

Он кивнул. И я начала рассказывать. Про то, как ушел Кирилл из-за моей холодности, про камень и тихих, про то, как попала в аварию, про Павла и мое увольнение. Он слушал и не перебивал, не задавал вопросы. И с каждым моим словом мне становилось легче. Я все еще не доверяла ему, возможно, боялась, но мне нечего было терять. Тюрьма или психушка — какая разница?

— И вы уничтожили мою последнюю возможность вернуться к прежней, нормальной жизни. — закончила я, не поднимая на него взгляд.

Он молчал. И я рискнула посмотреть на него.

— Я же говорила, что ты не поверишь. — я вздохнула.

— И что я сейчас испытываю? — с легким недоверием спросил он.

Я закатила глаза — так и знала, что он захочет проверить мои слова.

— Ты слишком закрытый и холодный, — ответила я. — У тебя внутри такая броня, что через нее редко что-то пробивается. Но можешь подумать о чем-то, что вызывает сильный всплеск в твоей душе.

Он задумался, посмотрев в потолок, а потом снова опустил на меня взгляд. Его лицо не выражало ничего, глаза были нечитаемы. Я смотрела на него, пытаясь почувствовать. Сначала ничего не происходило, а потом приятная волна нежности захватила меня, сердце застучало быстрее, и я едва не расплылась на стуле.

— О девушке подумал, да? Или о ком-то, кого любишь — ребенок, родители, — сказала я, пытаясь совладать с его эмоцией. — Все, прекращай, а то я себя плохо контролирую.

Я уткнулась носом в одеяло, закрывая глаза от расслабляющего тепла в теле.

— Так, ладно. — он встал. — Я тебе сейчас поправлю постель, и ты будешь отдыхать. А вечером я зайду, и мы поговорим. Я попробую отправить бумаги нашим спецам, пусть прочитают, что там написано.

Он ушел, из комнаты раздался звук падающего матраса, потом шорохи, шелест, и он вернулся. Помог мне подняться и довел до комнаты, уложив на кровать.

— Значит, ты сейчас спишь, а потом мы обсудим все детально. Договорились?

— Да, — тихо ответила я, чувствуя, как тяжелеют веки, как меня начинает уносить в сон.

И последнее, что я услышала — его удаляющиеся шаги, звон ключей и закрывающийся замок.

20

Я проснулась резко, от жуткой головной боли. Она была еще сильнее, чем раньше. Я не понимала, где я и кто я. Голова стала комком пульсирующей боли. С кровати я буквально упала, пытаясь доползти до кухни и таблетки. Я не могла двигаться и дышать, а каждый удар сердца отражался ударом боли в голове.

Сжавшись в комок и зажмурившись от солнечного света, я доползла до кухни на полусогнутых ногах. Открыла шкаф с лекарствами, но их там не оказалось. Вспомнив, что вчера здесь был обыск, я начала судорожно открывать шкафы в поисках таблеток. Но их нигде не было.

Не в силах бороться с головной болью, я села на пол и поджала колени. Сейчас пройдет, потерпи. Всегда проходило и сейчас пройдет.

Я не услышала, как открывается входная дверь, как заходит Морозовов. Я сидела на полу в углу кухонного гарнитура и зажимала голову руками, пытаясь раздавить собственный череп.

— Оля? — услышала я приближающиеся шаги.

— Нет, не трогай! — взмолилась я. — Найди… лекарства.

Он нашел ящик с таблетками сразу.

— Какие? — спросил он.

— Красные.

Он высыпал содержимое банки на стол, потом я услышала звук открывающегося блистера и льющейся в стакан воды.

— Держи.

Я взяла протянутый им стакан и таблетку, быстро закинув ее в рот. Но его жалость только усиливала