Порт-Артур. Лейтенант - Левиафан Кейн

— Аркадий Петрович, — сказал я наконец. — Спасибо. Это серьёзное предложение, и отвечу я на него серьёзно. Нет.

Он не моргнул. Только чуть наклонил голову — продолжайте, мол, любопытно.

— Я наврал бы вам, если бы сослался на скромность, — продолжал я. — Дело в другом. Всё, что я угадал, я угадал с палубы. Снизу, из железа, от людей. Это точка обзора, а не дар. Пересадите меня в угловую комнату — и через полгода я буду угадывать не лучше любого штабного, потому что стану любым штабным. Вам нужен оракул — а оракул работает, только пока стоит на палубе. Заберёте с палубы — получите чиновника с хорошим почерком. У вас таких два коридора.

Ставров слушал, не перебивая, и где-то на середине моей речи в его пустых глазах-бланках появилась первая за два знакомства настоящая запись. Не злость, а интерес.

— Любопытно, — сказал он. — Знаете, мне ещё никто не отказывал с формулировкой «я стану хуже работать на вас». Обыкновенно врут про долг и строй. — Он встал, прошёлся к окну. — Хорошо. Я услышал. Тогда последний вопрос, Андрей Николаевич, и можете идти к своему железу. Чего вы хотите? Не вообще — по службе. Конкретно. Считайте это… — он поискал слово, — учётом пожеланий.

Вот она, секунда, ради которой стоило ехать. Я знал цену таким вопросам. Их задают, чтобы узнать твою цену. Ответ «ничего» был бы ложью и трусостью. Ответ «справедливости» — пошлостью. Я ответил тем, что было правдой:

— Миноносцы, Аркадий Петрович. Отряд воюет каждую ночь, у него некомплект, и на одном из них с осени лежит запрос о моём прикомандировании. Дайте бумаге ход — и считайте, что учли все мои пожелания на год вперёд.

Ставров посмотрел на меня долго — и засмеялся. Коротко, сухо, как кашляют.

— Миноносцы. Двести тонн железа и верная могила. Я предлагаю человеку ухо наместника, а он просит миноносцы. — Он покачал головой. — А ведь вы не дурак, вот что обидно. Ну что же. Каждый сам выбирает себе сук. Ступайте, лейтенант. Бумаге будет дан ход — хотя бы ради того, чтобы посмотреть, что вы там устроите. Я, видите ли, теперь ваш… — он подбирал слово с видимым удовольствием, — заинтересованный читатель.

Уже у двери он добавил мне в спину, без нажима, тоном справки:

— Да, Андрей Николаевич. На вашем месте я не считал бы наш разговор оконченным. Предложения вроде моего не отзываются — они ждут. Люди приходят к ним сами. Обыкновенно — после первой настоящей потери.

Я вышел, унося в спине этот прейскурант номер два, и в коридоре поймал себя на том, что несу плечи слишком прямо — как держат их под прицелом дальномера.

«После первой настоящей потери». Он сказал это не со зла и не в угрозу — он сказал это как человек, видевший много чужих биографий и знающий их типовую разметку. И худшее заключалось в том, что разметку он знал верно. У меня ещё не было настоящих потерь. Три месяца я ходил по этой войне, как по музею с экспонатами, которые слушаются рук, — и где-то впереди стояла та витрина, у которой это кончится. Ставров будет ждать меня у той витрины. Терпеливо, с чаем и лимоном.

* * *

Векшина я нашёл сам — выкроил час до катера, благо от штаба до его казённого дома было десять минут пешком. Не пойти было нельзя: он обещал прийти с вопросом, и пусть лучше его вопрос догонит меня на моей территории — на ногах, а не за столом.

Жандармский кабинет за войну не переменился — те же два стула и карта, — но сам Векшин переменился разительно: помолодел лет на пять. Война развязала ему руки, и руки работали: на столе, в которые я успел заглянуть, лежали бланки протоколов задержания, а у дверей теперь стоял часовой не для порядка, а по делу. В доме появились задержанные.

— А, лейтенант. — Он не удивился, по своему обыкновению. — Садитесь. У меня к вам… впрочем, вы знаете, что у меня к вам.

— Знаю. Спрашивайте.

Про свой улов за трое суток войны он рассказал сам — скупо, по-журнальному, но не рассказать не мог: охотника распирает. Двое из его «шестерых» взяты: один — с сигнальным фонарём на чердаке дома над Восточным бассейном, прямо в ночь атаки; второй — на железной дороге, с расписанием воинских эшелонов, переписанным в поваренную книгу. Остальные четверо залегли. — Зато теперь у меня есть право искать, — сказал Векшин. — Целое право. Война, лейтенант, для моего ремесла — как амнистия наоборот.

Он сел напротив, достал свою тетрадь, раскрыл на заложенном месте — я увидел вверх ногами собственные слова, записанные его почерком, — и долго смотрел на них. Потом закрыл тетрадь.

— А спрашивать-то, выходит, нечего, — сказал он с неудовольствием. — Я три дня сочинял вам вопрос. Хороший был вопрос, профессиональный: откуда у строевого лейтенанта точность очевидца на события, которые ещё не произошли. А вчера ночью я понял, что вопрос мой умер. Знаете отчего?

— Отчего?

— Оттого, что ответ перестал иметь значение. — Векшин побарабанил пальцами по тетради. — Смотрите сами. Измена? Изменник готовит удар, а не отбивает его; ваша сеть и ваши тревоги — худшая в мире подготовка измены. Случайность? После пяти совпадений в случайность не верит даже прокурор. Остаётся третье: вы как-то умеете считать то, чего другие не считают. Как — этого я не понимаю.

Он встал, прошёлся до карты и обратно — два шага туда, два обратно, кабинет другого не позволял.

— Но «не понимаю» — это, Андрей Николаевич, моё служебное состояние двадцать лет, я в нём как дома. — Он убрал тетрадь в стол и запер ящик, и щёлк этого замка был лучшим звуком за весь мой день. — Посему вопрос снимается. Заменяется предложением: считайте дальше. Насчитаете что-нибудь по моей части — несите мне. Без объяснений. Объяснения, как выяснилось, и не нужны: нужна точность, а она у вас имеется.

— По рукам, Павел Карлович. Тогда первое, без объяснений: шестеро ваших, которым велено сидеть до конца, — теперь заработают всерьёз. Сигнальные огни с берега, голуби, а скоро — джонки к островам, где встанет их флот. И ещё: когда у японцев не выйдет с брандерами — а они попробуют закупорить проход, и скоро, — они станут платить китайцам за промеры у входа. Лодочники, рыбаки. Считайте лодки, которые рыбачат без рыбы.

Векшин записал оба пункта, не спросив ни «откуда», ни «когда». Договор вступил в силу с первой строки.

— Брандеры, — повторил он, дописав. — Это ведь