Порт-Артур. Лейтенант - Левиафан Кейн

— Числа пока нет. Будет — узнаете первым после меня.

— Вот за это, — Векшин закрыл тетрадь, — я и люблю наш с вами союз, лейтенант. Все кругом знают всё и не знают ничего. Один вы знаете кое-что — и ровно столько, сколько нужно. Берегите голову. Она у нас с вами теперь, можно сказать, казённое имущество.

* * *

На пристань я шёл уже в сумерках, мимо очередей и патрулей, и подводил итог дня по своей всегдашней бухгалтерии.

День разговоров. Ни одного выстрела, ни одной мили хода, а вымотался я, как после шторма, и было с чего: оба разговора были минными постановками, и на обоих я прошёл по чужим банкам без подрыва. Пока без подрыва.

Ставров понят. Не до конца — такие не понимаются до конца, — но рабочая модель сошлась с натурой: ему нужна незаменимость, и пророк в кармане был бы её гарантией. Я не пошёл в карман, я остался в поле его интереса, что опаснее, но свободнее. «Заинтересованный читатель». Что ж, буду писать разборчиво.

Векшин закрыл вопрос, который мог стоить мне всего, — закрыл сам, по-профессиональному, заменив «откуда» на «сколько». Из всех способов носить мою тайну этот был самым удобным из возможных: молчаливое партнёрство с человеком, которому результат дороже природы результата.

Оставался третий итог, самый странный, и я крутил его всю дорогу до пристани. За три месяца я выстроил себе в этом мире сеть — не ту, что висит на шестах, а людскую: Лутонин, Рощин, Карцев, Лобов, Огарёв, Векшин, теперь вот даже Ставров со своим читательским интересом. Ни один из них не знал обо мне правды, и каждый сочинил себе своё объяснение: чудак, аналитик, везунчик, пророк, ценный кадр. И сеть держала. Держала лучше, чем держала бы правда: правде нужно верить, а объяснению, которое сочинил сам, человек верит даром. На этом, если вдуматься, стояла половина моей здешней войны. Думать об этом слишком долго не стоило: от таких мыслей заводится бухгалтерия, которой я боялся больше Ставрова.

А у трапа «Полтавы» меня ждал Рощин — без шинели, на морозе, с лицом, по которому всё было ясно до слов. Он сунул мне измятый листок: копия, писарская, неофициальная, добытая по кают-компанейскому телеграфу, который работает быстрее штабного.

Предписание. Лейтенанта Маринина — прикомандировать ко 2-му отряду миноносцев. Впредь до укомплектования — исполнять должность вахтенного начальника миноносца «Сторожевой».

— Быстро у тебя враги работают, — сказал Рощин с непонятной интонацией. — Я б своим друзьям так не доверял, как тебе твои враги… Когда?

Внизу листка стояла дата исполнения. Послезавтра.

Послезавтра. Сутки на сдачу вахтенного хозяйства. Сутки на всё остальное. Я держал листок и считал — уже не дни до войны, той бухгалтерии больше не было, — считал людей, с которыми предстояло прощаться, и дела, которые предстояло передать так, чтобы они не умерли без меня. Тревоги по вахтам живут, расписание подписано. Сеть живёт, теперь уже приказом по эскадре. Рощин догонит и перегонит. «Полтава» во мне больше не нуждалась, и это было лучшее, что я мог о своей работе на ней сказать.

Новость по кораблю разошлась за час, и вечер в кают-компании вышел длинным. Полтавское офицерство, три месяца смотревшее на мои чудачества кто с интересом, кто со скукой, проводило меня так, что стало ясно: корабль успел счесть меня своим — а это на флоте даётся не быстро и отнимается ещё медленнее. Дед-механик подарил мне на прощание собственноручный чертёжик дельных мелочей миноносного котла («у их машинистов спросите, они оценят»); штурман, мой ноябрьский оппонент, долго тряс руку и просил «там, на отряде, не зарываться»; Глазов покраснел и сказал, что будет учиться у второй вахты, как у первой. Лутонин речей не говорил. Лутонин сказал мне одно, отдельно, у дверей: «На миноносце, Андрей Николаевич, вас будет четверо офицеров на полсотни душ. Там не служат — там живут одним телом. Дослужитесь до старшего офицера на большом корабле — вспомните, что этому вас выучила жестянка. Ступайте». Из его уст это было напутствие на архиерейском уровне.

Двое суток на сдачу дел, на «Полтаву», на всё. Война дала мне то, что я просил, руками человека, которому я отказал, — и теперь следовало очень внимательно понять, который из нас двоих сегодня выиграл.

— Послезавтра, Глеб, — сказал я. — Пошли. У нас с тобой ящик шампанского недопит.

Шампанское оказалось кстати вдвойне: в кают-компании его открывали в тот вечер и по второму поводу. Пошли представления к наградам за ночь на двадцать седьмое — пока не приказом, кают-компанейским телеграфом, но ему верили: Лутонину прочили Владимира с мечами, командиру — благоволение, нижним чинам — кресты, и в списках, говорят, есть фамилии с «Полтавы». Кают-компания пила за всё подряд, и за меня тоже — «за артурского лешего, который накаркал», по тосту Рощина, — и я пил со всеми и думал, что вот так, наверное, и выглядит со стороны удавшаяся жизнь: чужое тело, чужое имя, чужая война — и комната людей, которым с тобой по пути.

Послезавтра у этой жизни начиналась новая глава, на двести тонн водоизмещения.

Глава 12

Двести сорок тонн

Сдача дел заняла сутки, прощание — вечер, а самое трудное в переводе оказалось то, чего я не предвидел вовсе: Михеев.

Вестовой явился ко мне вечером накануне, встал в дверях каюты и доложил, глядя поверх моей головы, что «согласно желанию» просится со мной. Я объяснил: на миноносце вестовых не положено, там матрос — это матрос, уголь, швартовы, подача, ледяная вода через палубу. Михеев выслушал и доложил вторично, тем же голосом: согласно желанию. Просится. Со мной.

— Да зачем тебе это, Михеев? Тут — броненосец, печки, гусь на Рождество. Там утонуть — простейшее дело.

Михеев подумал. Видно было, как мысль ходит у него под большими ушами, подыскивая слова.

— А кто ж за вами глядеть будет, вашбродь? — спросил он наконец с искренним недоумением. — Вы ж без догляду — никак. Ватник вон чуть не забыли.

Аргумент был неотразим. Я подал рапорт о переводе матроса второй статьи Михеева на «Сторожевой» — строевым, без всяких вестовых, о чём честно его предупредил. Михеев просиял так, словно его произвели в боцманы.

У Успенского я был с прощальным рапортом четверть часа. Командир говорил о службе, о том, что аттестацию мне напишет такую, «какую тут не всякому кавторангу пишут», и уже отпустив меня,