Возвращение России - Влад Тарханов

генерал-лейтенанта Пантелея Киселёва. Как вы понимаете. Сразу после государственного переворота полковнику Киселёву вернули звание генерал-лейтенанта, а его дивизия, как одна из лучших на Румынском фронте была отобрана для проведения десантной операции. Пётр решил, что, ежели болгары хотят приращения территорий, то за сие надо сражаться — и не с кем-либо из славян, а самым природным врагом всего славянства — османами.

Турки укрепили Босфор батареями, причем фортификационные работы и установку орудий проводили под руководством немецких специалистов. Еще труднее было обучить турецких артиллеристов работать с новыми пушками. Командованием батареями занимались те же германцы, которые сейчас (по воле султана и великого визиря) оказались под арестом и были отправлены под конвоем в концентрационный лагерь.

(батарея османов на страже Босфора)

Эскадра подошла к Босфору ранним утром, пока еще туман мешал разглядеть ударную армаду и идущий за нею следом караван с десантом. Для Колчака сразу несколько факторов сложились самым благоприятным образом: относительно спокойное для марта месяца море, туман, отсутствие на батареях германских военспецов, расхлябанность османских топчи (времена, когда османы громили своих врагов отличной артиллерией канули в Лету), прибавьте к этому растерянность самих османов. Какую? Для них Сиятельная Порта стала сначала нейтралом, а потом и союзником Антанты. И русского флота тут никто не ожидал. Да и разведка Истамбула дала тут маху. Уверенная, что болгарские части направляются из Констанцы прямиком в Варну. Направлялись-то туда, а приплыли сюда, можно сказать: берега попутали!

Выйдя на дистанцию уверенного поражения, броненосные силы Черноморского флота стали перемешивать прибрежные батареи с камнем и грязью, которых тут оказалось с избытком. Снаряды экономить адмирал не велел: среди транспортов сопровождения были и корабли-артиллерийские погреба. Они держались на приличном расстоянии от десантных посудин, тщательно охраняемые от возможного (но маловероятного) визита субмарин противника. Под прикрытием огня броненосцев пошли многочисленные тральщики. Которые стали пробивать путь через минные поля, частично их конфигурацию получили от императора Вильгельма (операцией по минным постановкам руководил германский адмирал Сушон). После полуторачасового обстрела батарей началась высадка десанта. На Анатолийский берег высаживался Корниловский полк, на Европейский — Нахимовский. Полки Отдельной Черноморской десантной дивизии назвали в честь великих русских флотоводцев, руководивших обороной Севастополя. Исключением был только Царегородский полк, но и название у него было действительно исключительное!

После удачной первой волны десанта к побережью подошли подготовленные баржи. Которые заякорили и стали причалами для кораблей с небольшой осадкой, которые принялись перебрасывать основные силы десанта. Болгарскую дивизию — на Европейский берег, русскую — Анатолийский. Пока Киселёв и Слащёв занимались созданием и укреплением плацдарма, собираясь развивать наступление вглубь вражеской территории, тяжелые бронированные корабли Черноморского флота пополнили артиллерийские погреба. Тральщики занялись расчисткой фарватера Босфора, который оказался не настолько загажен минами, как подходы к нему. Туда сбрасывали взрывоопасные подарки не только османы, но и русские, которые постарались блокировать пролив, чтобы не выпускать в Черное море германские крейсера, переданные османам.

К вечеру подошла вторая волна десанта, намного более внушительная: две болгарские пехотные дивизии и три русские — из состава Резервной армии. Над Стамбулом нависла угроза падения.

[1] Он же современный Эдирне, он же тогда более известен как Адрианополь, но его болгарское название — Одрин.

[2] На тюркских языках (в т.ч. турецком) «кирдык» означает крах, конец, пипец…

Глава шестнадцатая

Петр чувствует себя необычайно живым человеком

Глава шестнадцатая

В которой Пётр чувствует себя необычайно живым человеком

Москва. Коломенское. Царские палаты

11–15 марта 1918 года

(Лейб-медик императорской семьи Евгений Сергеевич Боткин)

Сначала простуда показалась Петру не опасной. Но вот у Ларисы Рейснер на этот случай было совсем другое мнение. Она подняла на ноги лучших врачей Москвы (а по ним качеству в целом медицины бывшая старая, а теперь новая столица постоянно старалась утереть нос холодному и стылому Петербургу). Местные светила рекомендовали царю постельный режим, обильное питье и порошки при лихорадке. Слава Богу, что времена, когда единственным действенным методом лечения оставалось кровопускание канули в Лету. На второй день болезни приехал Евгений Сергеевич Боткин, лейб-медик императорской семьи. На эту должность сына великого терапевта, чьим именем названа опасное заболевание, поставил еще покойный император Николай, сам врач ожидал своей скорой отставки. Это была обычная практика: новый государь, новый лейб-медик. Но Пётр сумел присмотреться к этому немного нескладному интеллигентному человеку в круглых очочках, который подслеповато щурился, но при этом не пропускал ни одного симптома заболевания. Кем-кем, а врачом Евгений Сергеевич был, что называется, от Бога. Он привез сушеную малину и приказал делать из нее отвар и поить царя при повышенной температуре. А вот новомодного аспирина, который царю подкинул какой-то придворный типус, настоятельно советовал избегать, мол ничего хорошего про него в лечении испанки не слышно.

Интересно, что через пятьдесят лет появились исследования, которые говорили, что массивные дозы ацетилсалициловой кислоты, которые при эпидемии испанского гриппа массово назначали служители Асклепия[1], до 30 грамм в сутки принесли больше вреда, чем пользы. От осложнений после такого лечения умирали куда как более надежно, чем от самой инфекции[2]. Так что постфактум следует признать, что осторожность доктора Боткина спасла Петру жизнь.

Кроме того, Евгений Сергеевич оказался настоящим патриотом своей страны, а его главной чертой характера оставалась преданность: своему ремеслу. Науке, семье, государству, императору. Старший сын лейб-медика, Дмитрий, погиб на германском фронте еще в роковом четырнадцатом, в самом начале этой страшной бойни. Юрий, средний, оставил Александровский лицей и поступил вольноопределяющимся в армию, оказался в лейб-гвардии 4-м стрелковом полку. Младший, Глеб, тоже рвался на фронт.

На третьи сутки, когда Пётр подумывал уже вставать, ему неожиданно стало значительно хуже. Температура подскочила до тридцати девяти, он начал гореть еще сильнее, дыхание стало прерывистым, к концу дня ему стало совсем плохо, жар никак не спадал. Лейб-медик назначил растирания с уксусом, которые охлаждали кожу и сбивали жар. Лариса, Боткин и наследник Георгий не отходили от постели императора. Михаил периодически бредил, что-то говорил, звал Наташу, потом забывался тяжелым сном и опять, в туманном сознании что-то выкрикивал: то на голландском, то на немецком.

— Завтра ожидается кризис, Лариса Михайловна. — Боткин выглядел уставшим, но при этом собранным и внимательным, как никогда. — Главное, следить, чтобы его сердце выдержало этот удар. Возможно… — он как-то нелепо что-то пожевал губами. Как будто пробовал свои слова на вкус.