Линия иной судьбы - Дмитрий Соловей

— Вы что творите? — не выдержал я, обернувшись к маме, стоявшей рядом. — Мам, посмотри… Это же помои! Мы же люди, а не скотина. Неужели нельзя найти хоть какие-нибудь жестянки, чтобы чай наливать отдельно?

Мой звонкий детский крик разнёсся по всей притихшей столовой. Двести пар глаз одновременно повернулись сначала ко мне, потом к маме. Она посмотрела на мою тарелку, где поверх чайной плёнки плавала рыбья чешуя, потом перевела взгляд на повара. И я вдруг понял: ещё секунда — и мама полезет в драку.

Но вместо этого она стремительно развернулась и почти бегом направилась на кухню, с таким грохотом распахнув дверь, что вздрогнули даже мы в столовой. Завхоз, сидевший за столом и лениво перебиравший накладные, вскочил от неожиданности.

— Вы у меня сейчас сами этот чай пить будете! Из этой же миски, после селёдки! — голос мамы был слышен, наверное, во всём детском доме. — С сегодняшнего дня посуда моется после каждого блюда! Нет кружек? Паша!

Брат, стоявший в дверях, сразу шагнул вперёд.

— Паша! Завтра же бери ребят. Переройте нашу помойку, сходите на сельскую свалку. Все жестяные банки — сюда. Обжечь, отмыть, загнуть края. Чтобы к вечеру у каждого ребёнка была своя кружка! А вы, — она повернулась к побледневшему завхозу, — попробуйте только ещё раз налить чай в грязную миску. Я до облОНО дойду. За такое ответите!

В столовой стояла тишина. Дети замерли, забыв про еду. Никто из них ранее не видел, чтобы кто-то из взрослых так разговаривал с заведующей и завхозом.

На следующий день Пашка с ребятами притащили несколько мешков жестяных банок. Большинство нашли на детдомовской помойке, остальные — на сельской свалке. Банки обожгли, очистили от ржавчины и копоти, загнули острые края, приделали проволочные ручки. Получились пусть неказистые, но вполне удобные кружки.

Повар же стал отправлять тарелки на мойку, а уже потом разливать чай. Казалось бы, мелочь. Но для двух сотен ребятишек это был первый признак того, что здесь начинают жить по-человечески.

Глава 12

Посуду для чая мама успела зубами выцарапать на складах райцентра ещё в первый месяц, но за всё остальное ей приходилось драться ежедневно. Характер у неё был настоящий, комсомольский, из тех первых призывов тридцатых годов, которые не ломались ни перед какими трудностями.

— Нина Матвеевна, да угомонитесь вы, — устало ворчал завхоз. — Война только кончилась. И так сойдёт.

— Не сойдёт, — спокойно отвечала мама. — Для детей никогда не должно быть «и так сойдёт».

Она успевала всё: сама стригла завшивленную детвору, лечила им ссадины, готовила школьную самодеятельность. По вечерам мама по очереди ходила по огромным спальням и рассказывала сказки на ночь.

— Нина Матвеевна, а сегодня про Ивана-царевича!

— Нет, про Конька-Горбунка!

— А можно про солдата, который домой вернулся?

Мама улыбалась.

— Сегодня будет сказка про солдата. Только со счастливым концом. Договорились?

Среди малышей она была нарасхват, в коридорах только и слышалось драчливое:

— Нет, сегодня наша очередь!

— Наша!

— Она вчера к вам ходила!

Подол платья и живот матери вечно были в серых разводах от борща — после обеда детдомовские малыши лезли обниматься, отчаянно цепляясь за подол тощими ручонками.

— А завтра тоже придёшь?

— Конечно приду.

Для них она была единственной матерью на все двести душ.

За каждой детской макушкой стояла своя, чёрная трагедия, от которой у меня, взрослого человека, кровь стыла в жилах. Рядом со мной в спальне спали Лёнька и шестилетний Васька из-под Геническа. Он по ночам кричал так, что просыпались все.

— Мамка!.. Не надо!.. Горим!.. — всхлипывал он во сне, отбиваясь руками от невидимого огня.

Мама первой подходила к его кровати, осторожно гладила по голове и тихо шептала:

— Всё, Васенька… Всё прошло. Ты дома. Спи, мой хороший.

Постепенно он затихал, только ещё долго всхлипывал сквозь сон.

Отец его ушёл на фронт ещё в сорок первом и с концами сгинул под Смоленском, а мать с двумя маленькими сёстрами пытались пережить оккупацию. В сорок третьем, во время отступления немцев, в их хату попал зажигательный снаряд. Ваську выбросило взрывной волной в огород, а мать и девчонок завалило горящими балками прямо у него на глазах. Из всей семьи уцелела только дальняя тётка, которая привезла его в Серогозы, сдала на порог и уехала, даже не обернувшись.

Сироты несли в себе этот ужас, и маме приходилось каждый вечер собирать их разбитые души по кусочкам.

Бабе Лизе здесь зарплату вообще не платили, официальной должности у неё не было. Но она честно, от зари до зари, отрабатывала свой хлеб, помогая на кухне и по хозяйству.

Летом в совхозном саду поспели абрикосы, их было много, ветки старых деревьев ломились под тяжестью плодов. Даже две сотни вечно голодных детей не успевали собрать всю падалицу и спелые ветки. Естественно, я тоже принял участие в сборе урожая. Лазил по деревьям, осторожно стряхивая плоды в расстеленные под ними простыни, а потом вместе со старшими мальчишками таскал тяжёлые корзины к кухне. Ладони к вечеру липли от сладкого сока, а рубаха была вся в жёлтых разводах.

Бабушка зря пропадать добру не давала. Она согнала старших девчонок, и вскоре все крыши корпусов были сплошь покрыты половинками золотистых абрикосов — сушили курагу на долгую зиму. Девчонки ловко вынимали косточки, а баба Лиза складывала их в отдельный мешок.

— Не съедайте всё! — покрикивала она. — Пригодится для пирогов.

До революции у неё была собственная кондитерская, и куда использовать эти косточки баба знала. По вечерам она сама раскалывала самые крупные маленьким молоточком, выбирала сладкие ядрышки, сушила и прятала их в холщовый мешочек.

Белла Михайловна со скрипом выделила из заначек сахар, но дала ничтожно мало. Баба Лиза всё равно умудрилась наварить очень кислого повидла для будущих зимних киселей и пирожков.

Ещё бабушка сама мыла малышей в жаркой баньке, бережно тёрла их мочалками, смазывала дёгтем и мазями ранки и чесоточные болячки. После бани она долго расчёсывала девчонкам волосы, заплетала косички, ворча себе под нос. Латала рубашки и пришивала оторванные пуговицы. Ей хотелось хоть ненадолго вернуть этим детям ощущение обычного дома.

Воспитательниц и нянек при детдоме числилось всего трое. Женщины они были хамоватые, ленивые, к чужим сиротам жалости не имели и при малейшей возможности бросали посты и убегали